Как меняется человек, когда попадает в другую социальную среду? Над этой темой размышляет русский писатель Александр Константинович Воронский.
Всем известно, что человек в каждом месте ведет себя по-разному. В подтверждение данной теории автор приводит в пример историю про странницу Наталью и мальчика, от чьего имени ведется повествование. Сначала рассказчик находится в привычной для него социальной среде — дома, в деревне. Он радушно принимает Наталью, разговаривает «солидно» и шагает рядом с ней вразвалочку, «по-мужицки». На тот момент рассказчик не стыдился Натальи, но всё меняется через несколько лет. Действие происходит в бурсе, где мальчик (рассказчик) становится «отпетым и отчаянным». Когда к нему приходит Наталья, чтобы проведать и передать пышки, мы видим, что рассказчик уже не так рад встрече как раньше. Он «стыдиться ее лаптей, ... боялся уронить себя в глазах бурсаков», то есть рассказчик стеснялся находиться рядом с Натальей. Смена социальной среды (долгое пребывание в бурсе) очень сильно повлияло на поведение повествующего.
Мнение автора выражено достаточно четко. Меняя социальную среду, мы меняемся сами. Она имеет огромное влияние на нас.
Сложно не согласиться с автором. Да, действительно, мы меняемся, иногда не в лучшую сторону, но никогда не стоит отказываться от близких людей из-за боязни негативного мнения окружающих.
Многие зарубежные и отечественные писатели затрагивают проблему влияния социальной среды на человека. В произведении «Мартин Иден» Джека Лондона главный герой, Мартин Иден, — моряк без образования, который большую часть своей жизни провел в плавании. Все меняется, когда он попадает в другую среду, к Морзам. В этой семье все образованны, красиво разговаривают. Мартин, находясь под впечатлением, решает измениться, стать похожим на Рут и ее семью. В конце произведения он становится известным человеком. Мартин прошел путь от моряка до писателя, благодаря смене социальной среды.
Данная проблема поднимается в произведении «Последний срок» Валентина Распутина. Одна из главных героинь, Таня, была самой младшей в семье и постоянно находилась около своей мамы. Повзрослев, она уезжает из деревни от матери в город, где становится совершенно другим человеком. Мать проживает последние дни, но Таня так и не приезжает. Жизнь в городе очень сильно изменила ее: из любящей дочки превратилась в равнодушную девушку.
Где бы мы ни были, никогда не надо отрекаться от близких людей. Если меняться, то только в лучшую сторону.
(355 слов)
Говорит Наталья негромко, певуче, простодушно. Слова её чисты, будто вымыты, такие же близкие, приятные, как небо, поле, хлеба, деревенские избы. И вся Наталья простая, тёплая, спокойная и величавая. Наталья ничему не удивляется: всё она видела, всё пережила, о современных делах и происшествиях, даже тёмных и страшных, она рассказывает, точно их отделяют от нашей жизни тысячелетия. Никому Наталья не льстит; очень в ней хорош, что она не ходит по монастырям и святым местам, не ищет чудотворных икон. Она – житейская и говорит о житейском. В ней нет лишнего, нет суетливости.
Бремя странницы Наталья несёт легко, и горе своё от людей хоронит. У неё удивительная память. Она помнит, когда и в чём в такой-то семье хворали. Рассказывает она обо всём охотно, но в одном она скупа на слова: кода её спрашивают, почему она сделалась странницей.
…Я уже учился в бурсе, слыл «отпетым» и «отчаянным», мстил из-за угла надзирателям и преподаватели, обнаруживая в делах этих недюжинную изобретательность. В одну из перемен бурсаки известили, что в раздевальной меня ожидает «какая-то баба». Баба оказалась Натальей. Наталья шла издалека, из Холмогор, вспомнила обо мне, и хотя ей пришлось дать крюку верст по восемьдесят, но как же не навестить сироту, не посмотреть на его городское житьё, уж, наверное, вырос сынок, поумнел на радость и утешение матери. Я невнимательно слушал Наталью: стыдился её лаптей, онучей, котомки, сего её деревенского облика, боялся уронить себя в глазах бурсаков и всё косился на шнырявших мимо сверстников. Наконец не выдержал и грубо сказал Наталье:
-Пойдём отсюда.
Не дожидаясь согласья, я вывел её на задворки, чтобы никто нас там не видел. Наталья развязала котомку, сунула мне деревенских лепёшек.
-Больше-то ничего не припасла для тебя, дружок. А ты уж не погребуй, сама пекла, на маслице, на коровьем они у меня.
Я сначала угрюмо отказывался, но Наталья навязала пышки. Скоро Наталья заметила, что я её дичусь и нисколько не рад ей. Заметила она и рваную, в чернильных пятнах, казинетовую куртку на мне, грязную и бледную шею, рыжие сапоги и взгляд мой, затравленный, исподлобья. Глаза Натальи наполнились слезами.
-Что же это ты, сынок, слова доброго не вымолвишь? Стало быть, напрасно я заходила к тебе.
Я с тупым видом колупал болячку на руке и что-то вяло пробормотал. Наталья наклонилась надо мной, покачала головой и, заглядывая в глаза, прошептала:
-Да ты, родной, будто не в себе! Не такой ты был дома. Ой, худо с тобой сделали! Лихо, видно, на тебя напустили! Вот оно, ученье-то, какое выходит.
-Ничего,- бесчувственно пробормотал я, отстраняясь от Натальи.