(1) Недаром в средневековье, да и ближе к нам по времени, человеки искусства были шутами, трактовались как прихлебатели, не способные ни на производственный труд, ни на цельность и ценность личных качеств.
(2) Музыкант устраивал в санатории концерт.
(3) Как говорит предание, он – лежавший здесь и раньше – и тогда неоднократно «приобщал» публику к искусству.
(4) Человек с очень сильно развитыми ногами и немощной верхней частью туловища, бледно-бесцветный, прыщавый, анемичный по виду – он ходит, вечно подергиваясь.
(5) На его лице точно раскрыты три рта – так жалобно, по-галочьи голодно и бессмысленно ожидающе устремлены на мир его лихорадящие глазки.
(6) Ноги его белы, крепки и толсты от постоянного упражнения в фокстроте, чарльстоне, чечетке.
(7) Губы влажны и красны; они постоянно присасываются в поцелуях к рукам встречных им женщин.
(8) Кожа лица нездорова.
(9) В общем, с виду – это жалкое и жалобное существо.
(10) Но оно ничуть не сожалеет о своей внешности, и если и пытается разжалобить, то лишь для того, чтобы в следующую минуту овладеть положением, выманив с позиции соседа.
(11) Вещи, которые он берет в руки, он как бы нюхает глазами – так близко он их подносит к лицу.
(12) Руки его вертки и извиваются, как присоски спрута.
(13) Он музыкант по профессии и живет этой профессией, хотя достаточно странной жизнью.
(14) Из-за границы ему высылают (там пребывающие друзья) вновь выходящие романсы, фокстроты, чарльстоны, вальсы.
(15) Наиболее сладкие из них он слегка переделывает, изменяя тональность или внося два-три собственных такта.
(16) Армия халтурящих стихотворцев пишет к этому текст.
(17) И новый романс, чарльстон или вальс печатаются им под его фамилией.
(18) И вокруг него по вечерам всегда тесный круг слушателей, восхищаются его техникой, его необычайностью исполнения.
(19) Что может связывать его с его временем, с его современностью?
(20) И, однако, что-то связывает.
(21) Столовая наверху, как всегда во время лекций или концертов, превратилась в зрительный зал.
(22) Я не буду описывать этого концерта в подробностях.
(23) Не буду пытаться воспроизвести тот шабаш пошлятины, сладкоглюкозовой фальшивой красивости, чудовищной, фантастической подделки под «душевность», которые его наполняли до краев.
(24) Что стоит описать, над чем стоит подумать, это – доверчивые, тянущиеся к зрелищу, почти загипнотизированные глаза, губы, головы зрителей.
(25) Жадно, жарко, как до воды в пустыне, тянулись они до этого похабного, проклятого, холодного, тлеющего и разлагающего «массового» искусства.
(26) До загнивших объедков, отбросов, заплесневевших ошметьев, упавших со стола высокой культуры.
(27) Якобы для «преодоления» ими его.
(28) А на самом деле для растления их вкусов, для отравы здорового интереса ко всему, что ярко, пестро, звонко, быстро.
(29) И тогда на этом концерте я понял, что мне болеть нельзя.
(30) Нельзя.
(31) Нет времени.
(32) Я понял, что каждый день, пропущенный здесь для лечения, – это день пропущенной битвы, день успеха врага.
(33) Я почувствовал здесь еще раз наново горячую ненависть к тому, что пытается наложить ослабевшую лапу на движение и становление новой жизни.
(По Н.Н. Асееву*)
* Николай Николаевич Асеев (1889–1963) – русский советский поэт, переводчик и сценарист, деятель русского футуризма.
По Асееву Н. Н.