Как у человека формируется плохой вкус в искусстве? По тексту Н. Н. Асеева «Недаром в средневековье, да и ближе к нам по времени, человеки искусства были шутами, трактовались как прихлебатели, не способные ни на производственный труд…»

(1) Недаром в средневековье, да и ближе к нам по времени, человеки искусства были шутами, трактовались как прихлебатели, не способные ни на производственный труд, ни на цельность и ценность личных качеств.

(2) Музыкант устраивал в санатории концерт. (3) Как говорит предание, он – лежавший здесь и раньше – и тогда неоднократно «приобщал» публику к искусству. (4) Человек с очень сильно развитыми ногами и немощной верхней частью туловища, бледно-бесцветный, прыщавый, анемичный по виду – он ходит, вечно подергиваясь. (5) На его лице точно раскрыты три рта – так жалобно, по-галочьи голодно и бессмысленно ожидающе устремлены на мир его лихорадящие глазки. (6) Ноги его белы, крепки и толсты от постоянного упражнения в фокстроте, чарльстоне, чечетке. (7) Губы влажны и красны; они постоянно присасываются в поцелуях к рукам встречных им женщин. (8) Кожа лица нездорова.

(9) В общем, с виду – это жалкое и жалобное существо. (10) Но оно ничуть не сожалеет о своей внешности, и если и пытается разжалобить, то лишь для того, чтобы в следующую минуту овладеть положением, выманив с позиции соседа. (11) Вещи, которые он берет в руки, он как бы нюхает глазами – так близко он их подносит к лицу. (12) Руки его вертки и извиваются, как присоски спрута. (13) Он музыкант по профессии и живет этой профессией, хотя достаточно странной жизнью. (14) Из-за границы ему высылают (там пребывающие друзья) вновь выходящие романсы, фокстроты, чарльстоны, вальсы. (15) Наиболее сладкие из них он слегка переделывает, изменяя тональность или внося два-три собственных такта. (16) Армия халтурящих стихотворцев пишет к этому текст. (17) И новый романс, чарльстон или вальс печатаются им под его фамилией. (18) И вокруг него по вечерам всегда тесный круг слушателей, восхищаются его техникой, его необычайностью исполнения.

(19) Что может связывать его с его временем, с его современностью?

(20) И, однако, что-то связывает. (21) Столовая наверху, как всегда во время лекций или концертов, превратилась в зрительный зал. (22) Я не буду описывать этого концерта в подробностях. (23) Не буду пытаться воспроизвести тот шабаш пошлятины, сладкоглюкозовой фальшивой красивости, чудовищной, фантастической подделки под «душевность», которые его наполняли до краев. (24) Что стоит описать, над чем стоит подумать, это – доверчивые, тянущиеся к зрелищу, почти загипнотизированные глаза, губы, головы зрителей. (25) Жадно, жарко, как до воды в пустыне, тянулись они до этого похабного, проклятого, холодного, тлеющего и разлагающего «массового» искусства. (26) До загнивших объедков, отбросов, заплесневевших ошметьев, упавших со стола высокой культуры. (27) Якобы для «преодоления» ими его. (28) А на самом деле для растления их вкусов, для отравы здорового интереса ко всему, что ярко, пестро, звонко, быстро.

(29) И тогда на этом концерте я понял, что мне болеть нельзя. (30) Нельзя. (31) Нет времени.

(32) Я понял, что каждый день, пропущенный здесь для лечения, – это день пропущенной битвы, день успеха врага. (33) Я почувствовал здесь еще раз наново горячую ненависть к тому, что пытается наложить ослабевшую лапу на движение и становление новой жизни.

(По Н.Н. Асееву*)

* Николай Николаевич Асеев (1889–1963) – русский советский поэт, переводчик и сценарист, деятель русского футуризма.