1) сосны обступали тропу плотно, и, хотя истыканное их верхушками небо светилось голубым, в лесу было сумрачно.
(2) по тропинке вперёд бежали муравьи, большие, красные, по своим каким-то муравьиным делам.
(3) — смотри, пап, им с нами по пути! — сказала таня.
(4) — наверное, они тоже на пляж собрались!
(5) папа улыбнулся ей сверху.
(6) — если бы не ты, я бы и забыл уже, что они существуют вообще, муравьи.
(6) пойдём, не застревай.
(7) но тане непременно нужно было узнать, зачем муравьям к морю, и она всё время приставала к ним взглядом.
(8) и вот выяснилось: им не к морю нужно было.
(9) добежав, они облепляли большого рогатого жука, которого на этой же тропе к морю кто-то раздавил, и он теперь лежал тут подобравшись, а муравьи тормошили его и разбирали на части.
(10) у жука таня остановилась на бесконечную минуту и отошла от него уже не восторженная, а задумчивая.
(11) потом сосны отступили, рассвело — и перед таней открылся огромный мир: от одного его края до другого шла широкая песчаная лента, за ней зеленело плоское море, а сверху этот мир был накрыт небом, о глубине которого можно было только догадываться по кажущимся крохотными облакам.
(12) проведя таню через лес, папа отпустил её руку и пошёл мочить ступни в спокойной воде.
(13) ветер дул тане в лицо, как дуют на царапину, чтобы не болело; но у тани болело.
(13) она нагнала отца до того, как он успел зайти в воду.
(14) — пап, а ты ведь ещё не скоро умрёшь? — спросила она.
(15) папа улыбнулся.
(16) — не скоро, — пообещал он.
(17) — я вроде не такой уж и старый.
(18) — ну всё-таки довольно старый уже…
(19) таня подумала и решила.
(20) —ты не умрёшь, пап.
(21) я, когда вырасту, стану учёным, сделаю лекарство от смерти, и тебе не надо будет умирать.
(22) — договорились!
(23) отец, стараясь не смеяться, пожал ей руку — как мужчины друг другу жмут — и вошёл в море.
(24) этот эпизод своего детства таня помнила лучше всего.
(25) вероятно, он был вообще единственным ее ярким воспоминанием, пронесенным сквозь года.
(26) она пыталась цепляться за него, сидя в больничном крыле, как за тонкую соломинку пытается держаться безнадежно утопающий человек.
(27) в очереди люди были все серые, все глядели внутрь себя, все шелестели еле слышно в ожидании приговора.
(28) кому год, кому три…
(29) наверняка все, как и таня, просматривали наспех свою жизнь, как и таня, что-нибудь себе обещали: заново начать, всё изменить, зажить сегодня так, как откладывал на завтра, — только бы доктор дал еще время.
(30) как будто приговор уже не был записан у него на бумаге, как будто клятвами и заверениями еще можно было на него повлиять.
(31) у тани тоже жизнь пролетала на перемотке досадно быстро, всего несколько стоп-кадров от нее оставались пропечатанными на глазной сетчатке: тот летний день в прибалтике, когда она маленькой девочкой обещала отцу лекарство от смерти, потом летящий по парковым аллеям велосипед, поцелуи в облупленных подъездах под скупое гитарное бренчание, институтские коридоры, свадьба — пьяный добрый лева и даня, еще безымянный, плавающий в пузыре подвенечного платья…
(32) а потом годы совсем как-то слипались, словно пачка отсыревших фотографий, и, когда таня их друг от друга пыталась отделить, отдирались вместе с нежной пленкой, на которой всё самое главное и было запечатлено, и вместо лиц оставались только белые пятна.
(33) родила даню, вот он, маленький, родила вику, вот она в коляске, родила сашу.
(34) или это ее так помню, а не вику?
(35) желтенький комбинезончик у кого был?
(36) была счастлива, была.
(37) сказать, что не была, — значит соврать.
(38) но вспомнить нечего.
(39) как так получается, что от всей жизни остается всего два десятка кадров?
(40) почему бросила работу, почему послушала леву?
(41) ведь была докторская почти написана, приглашали в канаду…
(42) хотела ведь.
(43) может, еще не поздно?
(44) дверь кабинета приоткрылась, выглянул врач — усталый, несчастный.
(45) посмотрел в бумагу.
(46) — мохова!