Почему человек, осознавая, к чему он стремится, часто не успевает воплотить свои мечты в реальность и лишь в конце жизни с горечью оглядывается на упущенные возможности? Именно эта проблема, связанная с быстротечностью времени и неспособностью человека распорядиться своей жизнью, поднимается в тексте Д. Глуховского. Автор показывает, что самое яркое воспоминание его героини Тани — детское обещание, данное отцу, стать учёным и изобрести лекарство от смерти. Однако, повзрослев, она так и не выполнила своё обещание, и теперь, сидя в больничной очереди, с ужасом осознаёт, что «от всей жизни остаётся всего два десятка кадров».
Позиция автора по данной проблеме становится ясной благодаря двум ключевым эпизодам. Первый — это светлая картина из детства, когда маленькая Таня, впечатлённая увиденным раздавленным жуком и муравьями, спрашивает отца о смерти и искренне обещает: «Я, когда вырасту, стану учёным, сделаю лекарство от смерти, и тебе не надо будет умирать». Этот пример-иллюстрация показывает удивительную чистоту, наивность ребёнка, который верит в безграничность своих возможностей и искренне хочет изменить мир. Поясняя этот фрагмент, можно сказать, что автор подчёркивает, как много обещает человек в начале своего пути, как велик его потенциал и как важны те минуты, которые формируют настоящую, глубокую связь с близкими.
Второй пример-иллюстрация резко контрастирует с первым. Повзрослевшая Таня сидит в больничном крыле, и её жизнь предстаёт перед ней как череда серых, безликих дней. Автор пишет: «В очереди люди были все серые, все глядели внутрь себя, все шелестели еле слышно в ожидании приговора». Воспоминания о жизни, пролетевшей «на перемотке досадно быстро», сводятся лишь к нескольким стоп-кадрам: велосипед, поцелуи, свадьба, рождение детей. Таня мучительно пытается вспомнить детали, но «годы совсем как-то слипались, словно пачка отсыревших фотографий». Этот пример свидетельствует о трагедии обыденности, когда рутина поглощает человека, а великие цели, мечты и обещания остаются нереализованными. Смысловая связь между примерами — противопоставление. В первом случае мы видим осмысленное, наполненное обещанием детство, а во втором — пустую, почти не запомнившуюся взрослую жизнь. Именно благодаря этому противопоставлению формируется горькое понимание: человек, который в начале жизни полон сил и намерений, с годами может растерять их, погрязнув в быту и отказавшись от своих истинных стремлений.
Я согласен с позицией автора. Действительно, очень часто мы откладываем важные дела «на потом», позволяя сиюминутным заботам вытеснить то, что действительно для нас ценно. В результате время уходит безвозвратно, и вместо исполнения мечты остаётся лишь сожаление. Например, в романе Л.Н. Толстого «Война и мир» Андрей Болконский в начале своего пути грезит о «своём Тулоне», мечтает о славе и великих свершениях, но после ранения на Аустерлицком поле осознаёт ничтожность этих стремлений. Проведя годы в имении, занимаясь хозяйством и реформами, он уже не гонится за внешним успехом, а ищет внутреннюю гармонию. Однако и эти годы, наполненные важной работой, не приносят ему полного счастья, ведь лишь перед смертью он приходит к истинному пониманию любви и прощения. Этот пример, как и история Тани, учит нас тому, что ценность жизни не в количестве прожитых лет, а в их наполненности смыслом, в верности своему внутреннему обещанию.
Итак, текст Д. Глуховского заставляет задуматься о том, насколько мы внимательны к своей жизни и не даём ли мы рутине поглотить наши самые светлые мечты. Важно помнить о том, что время неумолимо, и нельзя откладывать на потом то, что составляет суть нашего существования, иначе в конце пути мы рискуем, как и героиня, встретиться лишь с пустотой и разочарованием, а не с чувством исполненного долга перед самим собой и перед теми, кого мы любим.
(3)— Смотри, пап, им с нами по пути! — сказала Таня. (4)— Наверное, они тоже на пляж собрались!
(5)Папа улыбнулся ей сверху.
(6)— Если бы не ты, я бы и забыл уже, что они существуют вообще, муравьи. (7)Пойдём, не застревай.
(8)Но Тане непременно нужно было узнать, зачем муравьям к морю, и она всё время приставала к ним взглядом.
(9)И вот выяснилось: им не к морю нужно было. (10)Добежав, они облепляли большого рогатого жука, которого на этой же тропе к морю кто-то раздавил, и он теперь лежал тут подобравшись, а муравьи тормошили его и разбирали на части. (11)У жука Таня остановилась на бесконечную минуту и отошла от него уже не восторженная, а задумчивая.
(12)Потом сосны отступили, рассвело — и перед Таней открылся огромный мир: от одного его края до другого шла широкая песчаная лента, за ней зеленело плоское море, а сверху этот мир был накрыт небом, о глубине которого можно было только догадываться по кажущимся крохотными облакам.
(13)Проведя Таню через лес, папа отпустил её руку и пошёл мочить ступни в спокойной воде. (14)Ветер дул Тане в лицо, как дуют на царапину, чтобы не болело; но у Тани болело.
(15)Она нагнала отца до того, как он успел зайти в воду.
(16)— Пап, а ты ведь ещё не скоро умрёшь? — спросила она.
(17)Папа улыбнулся.
(18)— Не скоро, — пообещал он. (19)— Я вроде не такой уж и старый.
(20)— Ну всё-таки довольно старый уже…
(21)Таня подумала и решила.
(22)— Ты не умрёшь, пап. (23)Я, когда вырасту, стану учёным, сделаю лекарство от смерти, и тебе не надо будет умирать.
(24)— Договорились!
(25)Отец, стараясь не смеяться, пожал ей руку — как мужчины друг другу жмут — и вошёл в море.
(26)Этот эпизод своего детства Таня помнила лучше всего. (27)Вероятно, он был вообще единственным её ярким воспоминанием, пронесенным сквозь года. (28)Она пыталась цепляться за него, сидя в больничном крыле, как за тонкую соломинку пытается держаться безнадежно утопающий человек.
(29)В очереди люди были все серые, все глядели внутрь себя, все шелестели еле слышно в ожидании приговора. (30)Кому год, кому три… (31)Наверняка все, как и Таня, просматривали наспех свою жизнь, как и Таня, что-нибудь себе обещали: заново начать, всё изменить, зажить сегодня так, как откладывал на завтра, — только бы доктор дал ещё время. (32)Как будто приговор уже не был записан у него на бумаге, как будто клятвами и заверениями еще можно было на него повлиять.
(33)У Тани тоже жизнь пролетала на перемотке досадно быстро, всего несколько стоп-кадров от неё оставались пропечатанными на глазной сетчатке: тот летний день в Прибалтике, когда она маленькой девочкой обещала отцу лекарство от смерти, потом летящий по парковым аллеям велосипед, поцелуи в облупленных подъездах под скупое гитарное бренчание, институтские коридоры, свадьба — пьяный добрый Лёва и Даня, ещё безымянный, плавающий в пузыре подвенечного платья…
(34)А потом годы совсем как-то слипались, словно пачка отсыревших фотографий, и, когда Таня их друг от друга пыталась отделить, отдирались вместе с нежной плёнкой, на которой всё самое главное и было запечатлено, и вместо лиц оставались только белые пятна. (35)Родила Даню, вот он, маленький, родила Вику, вот она в коляске, родила Сашу. (36)Или это её так помню, а не Вику? (37)Жёлтенький комбинезончик у кого был?
(38)Была счастлива, была. (39)Сказать, что не была, — значит соврать.
(40)Но вспомнить нечего. (41)Как так получается, что от всей жизни остаётся всего два десятка кадров?
(42)Почему бросила работу, почему послушала Лёву? (43)Ведь была докторская почти написана, приглашали в Канаду… (44)Хотела ведь. (45)Может, ещё не поздно?
(46)Дверь кабинета приоткрылась, выглянул врач — усталый, несчастный. (47)Посмотрел в бумагу.
(48)— Мохова!
(Д. Глуховский)