В июле мать Дмитриева Ксения Фёдоровна тяжело заболела, и её отвезли в Боткинскую, где она пролежала двенадцать дней с подозрением на самое худшее. Именно в этот момент, когда женщина вернулась из больницы, уверенная в том, что дело идет на поправку, жена Дмитриева затеяла обмен: решила срочно съезжаться со свекровью, жившей одиноко в хорошей, двадцатиметровой комнате на Профсоюзной улице. Так в тексте Ю.В. Трифонова поднимается проблема нравственной глухоты, душевной черствости, когда близкие люди, заботясь о собственном благополучии, перестают замечать боль и страдания другого человека. Автор показывает, к чему приводит привычка жить в атмосфере мелочных обид и взаимной неприязни, когда даже страшная болезнь не способна пробудить в людях сострадание.
Позиция автора по данной проблеме выражена ясно и недвусмысленно. Ю.В. Трифонов с горечью констатирует, что между двумя женщинами, которые должны были бы быть близкими, «какая-то преграда стояла, и преодолеть её они не могли». Писатель осуждает душевную «неточность» Лены, её умение добиваться своего любой ценой, а также пассивное равнодушие её мужа, который привык к вечной вражде и «успокоился на той истине, что нет в жизни ничего более мудрого и ценного, чем покой, и его-то нужно беречь изо всех сил». Автор подводит читателя к мысли, что такая неточность превращается в жестокость, когда человек лишён способности чувствовать чужую боль.
Чтобы обосновать свою точку зрения, обратимся к примерам из прочитанного текста. Автор подробно описывает, как развивалась ситуация. Когда Лена заговорила об обмене, Дмитриев испугался, он «понял тайную и простую мысль Лены, от этого понимания испуг проник в его сердце, и он побледнел, сник, не мог поднять глаз на Лену». Однако в этом испуге нет ни возмущения, ни желания защитить мать. Есть лишь подавленность. Дмитриев не находит в себе сил противостоять жене, он лишь пассивно наблюдает, как она хладнокровно обдумывает план захвата комнаты больной женщины. Этот пример свидетельствует о полной внутренней капитуляции героя, о его нравственной слабости и привычке подчиниться более сильной и циничной воле.
Кроме того, автор акцентирует внимание на действиях самой Лены. Пока Дмитриев, как он сам говорит, «подавленный ужасом, носился по врачам, звонил в больницы, устраивал, терзался», его жена «обдумывала, соображала» и нашла каких-то Маркушевичей. В этом противопоставлении страдания и холодного расчета раскрывается вся глубина душевной черствости. Автор неслучайно отмечает, что Лену «всегда отличала некоторая душевная – нет, не глухота, чересчур сильно, – некоторая душевная неточность, и это свойство еще обострялось, когда вступало в действие другое, сильнейшее качество Лены: умение добиваться своего». Приведенный пример-иллюстрация говорит о том, что это качество, помноженное на эгоизм, делает человека глухим к чужому горю и способным на самую страшную низость.
Смысловая связь между приведёнными примерами основана на дополнении. В первом примере показано пассивное состояние героя, его неспособность противостоять злу. Во втором примере раскрывается активная, целенаправленная жестокость его жены. Именно благодаря этому противопоставлению (пассивное зло молчаливого согласия и активное зло холодного расчёта) формируется полное и трагическое представление о том, как нравственная глухота разрушает семью. Дмитриев, перестав бороться и искать взаимопонимания, сам становится соучастником предательства по отношению к матери.
Я согласен с позицией автора. Действительно, привыкание к чужой боли, стремление к личному покою любой ценой — это путь к нравственному оскудению. Человек, который перестаёт бороться за близких, сам теряет человеческий облик. Например, в романе Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание» мы видим, как Сонечка Мармеладова, жертвуя собой ради семьи, не теряет способности к состраданию, в то время как её отец, сломленный обстоятельствами, предаётся пьянству и безволию. Он также привык к своему падению, как и Дмитриев привык к своей трусости. Их объединяет отказ от борьбы за нравственные идеалы, что неизбежно ведёт к трагедии.
Итак, Ю.В. Трифонов в своём произведении поднимает вечную проблему ответственности человека за тех, кто рядом. Писатель предупреждает: нельзя терять душевную чуткость, нельзя мириться с равнодушием, прячась за удобные истины о покое, иначе жизнь окажется «беспощадной», а люди, горячо любящие друг друга, станут чужими. Сохранить человечность в испытаниях — вот главный урок, который мы выносим из этого горького повествования.
(1)В июле мать Дмитриева Ксения Фёдоровна тяжело заболела, и её отвезли в Боткинскую, где она пролежала двенадцать дней с подозрением на самое худшее. (2)В сентябре сделали операцию, худшее подтвердилось, но Ксения Фёдоровна, считавшая, что у неё язвенная болезнь, почувствовала улучшение, стала вскоре ходить, и в октябре её отправили домой, пополневшую и твердо уверенную в том, что дело идет на поправку. (3)Вот именно тогда, когда Ксения Фёдоровна вернулась из больницы, жена Дмитриева затеяла обмен: решила срочно съезжаться со свекровью, жившей одиноко в хорошей, двадцатиметровой комнате на Профсоюзной улице. (4)Разговоры о том, чтобы соединиться с матерью, Дмитриев начинал и сам, делал это не раз. (5)Но то было давно, во времена, когда отношения Лены с Ксенией Фёдоровной ещё не отчеканились в формы такой окостеневшей и прочной вражды, что произошло теперь, после четырнадцати лет супружеской жизни Дмитриева. (6)Всегда он наталкивался на твердое сопротивление Лены, и с годами идея стала являться всё реже. (7)И то лишь в минуты раздражения. (8)Она превратилась в портативное и удобное, всегда при себе, оружие для мелких семейных стычек. (9)Когда Дмитриеву хотелось за что-то уколоть Лену, обвинить её в эгоизме или в черствости, он говорил: «Вот поэтому ты и с матерью моей не хочешь жить». (10)Когда же потребность съязвить или надавить на больное возникала у Лены, она говорила: «Вот поэтому я и с матерью твоей жить не могу и никогда не стану, потому что ты – вылитая она, а с меня хватит одного тебя». (11)Когда-то всё это дергало, мучило Дмитриева. (12)Из-за матери у него бывали жестокие перепалки с женой, он доходил до дикого озлобления из-за какого-нибудь ехидного словца, сказанного Леной; из-за жены пускался в тягостные «выяснения отношений» с матерью, после чего мать не разговаривала с ним по нескольку дней. (13)Он упрямо пытался сводить, мирить, селил вместе на даче, однажды купил обеим путевки на Рижское взморье, но ничего путного из всего этого не выходило. (14)Какая-то преграда стояла между двумя женщинами, и преодолеть её они не могли. (15)Почему так было, он не понимал, хотя раньше задумывался часто. (16)Почему две интеллигентные, всеми уважаемые женщины – Ксения Фёдоровна работала старшим библиографом одной крупной академической библиотеки, а Лена занималась переводами английских технических текстов и, как говорили, была отличной переводчицей, даже участвовала в составлении какого-то специального учебника по переводу, – почему две хорошие женщины, горячо любившие Дмитриева, тоже хорошего человека, и его дочь Наташку, упорно лелеяли в себе твердевшую с годами взаимную неприязнь? (17)Мучился, изумлялся, ломал себе голову, но потом привык. (18)Привык оттого, что увидел, что то же – у всех, и все – привыкли. (19)И успокоился на той истине, что нет в жизни ничего более мудрого и ценного, чем покой, и его-то нужно беречь изо всех сил. (20)Поэтому, когда Лена вдруг заговорила об обмене с Маркушевичами – поздним вечером, давно отужинали, Наташка спала, – Дмитриев испугался. (21)Кто такие Маркушевичи? (22)Откуда она их взяла? (23)Двухкомнатная квартира на Малой Грузинской. (24)Он понял тайную и простую мысль Лены, от этого понимания испуг проник в его сердце, и он побледнел, сник, не мог поднять глаз на Лену. (25)Так как он молчал, Лена продолжала: материнская комната на Профсоюзной им понравится наверняка, она их устроит географически, потому что жена Маркушевича работает где-то возле Калужской Заставы, а вот к их собственной комнате потребуется, наверно, доплата. (26)Иначе не заинтересуешь. (27)Можно, конечно, попробовать обменять их комнату на что-то более стоящее, будет тройной обмен, это не страшно. (28)Надо действовать энергично. (29)Каждый день что-то делать. (30)Лучше всего найти маклера. (31)У Люси есть знакомый маклер, старичок, очень милый. (32)Он, правда, никому не дает своего адреса и телефона, а появляется сам как снег на голову, такой конспиратор, но у Люси он должен скоро появиться: она ему задолжала. (33)Это закон: никогда нельзя давать им деньги вперёд… (34)Разговаривая, Лена стелила постель. (35)Он никак не мог посмотреть ей в глаза, теперь он хотел этого, но Лена стояла к нему то боком, то спиной, когда же она повернулась и он взглянул ей прямо в глаза, близорукие, с расширенными от вечернего чтения зрачками, увидел – решимость. (36)Наверно, готовилась к разговору давно, может, с первого дня, как узнала о болезни матери. (37)Тогда же её и осенило. (38)И пока он, подавленный ужасом, носился по врачам, звонил в больницы, устраивал, терзался, – она обдумывала, соображала. (39)И вот нашла каких-то Маркушевичей. (40)Странно, он не испытывал сейчас ни гнева, ни боли. (41)Мелькнуло только – о беспощадности жизни. (42)Лена тут ни при чем, она была частью этой жизни, частью беспощадности. (43)Кроме того, можно ли сердиться на человека, лишенного, к примеру, музыкального слуха? (44)Лену всегда отличала некоторая душевная – нет, не глухота, чересчур сильно, – некоторая душевная неточность, и это свойство еще обострялось, когда вступало в действие другое, сильнейшее качество Лены: умение добиваться своего.
(По Ю. В. Трифонову)