В июле мать Дмитриева Ксения Федоровна тяжело заболела, и ее отвезли в Боткинскую, где она пролежала двенадцать дней с подозрением на самое худшее. В сентябре сделали операцию, худшее подтвердилось, но Ксения Федоровна, считавшая, что у нее язвенная болезнь, почувствовала улучшение, стала вскоре ходить, и в октябре ее отправили домой, пополневшую и твердо уверенную в том, что дело идет на поправку. Вот именно тогда, когда Ксения Федоровна вернулась из больницы, жена Дмитриева затеяла обмен: решила срочно съезжаться со свекровью, жившей одиноко в хорошей, двадцатиметровой комнате на Профсоюзной улице. Этот отрывок из рассказа Юрия Трифонова поднимает важнейший нравственный вопрос: что самое ценное в жизни человека — душевный покой или исполнение сыновнего долга, забота о родном человеке? Позиция автора выражена через эволюцию внутреннего состояния героя. Дмитриев, когда-то мучительно пытавшийся примирить мать и жену, «успокоился на той истине, что нет в жизни ничего более мудрого и ценного, чем покой, и его?то нужно беречь изо всех сил». Однако эта философия приводит его к моральному краху: когда жена предлагает обменять комнату больной матери, он испытывает только страх, но не находит в себе сил воспротивиться. Автор показывает, что ценность, объявленная главной, на деле оборачивается предательством.
Чтобы обосновать позицию автора, обратимся к примерам из текста. Первый пример иллюстрирует ложное успокоение Дмитриева. Раньше он «мучился, изумлялся, ломал себе голову» из-за вражды между двумя близкими женщинами, но затем «привык», увидев, что «то же – у всех, и все – привыкли». Этот пример свидетельствует о том, что человек, стремясь избежать душевных страданий, заменяет живую нравственную борьбу удобным самооправданием. Покой становится не целью, а ширмой для бездействия. Второй пример раскрывает трагические последствия такого выбора. Когда Лена заговорила об обмене, Дмитриев «испугался», «побледнел, сник, не мог поднять глаз на Лену». Автор неслучайно показывает его молчание и пассивность: герой не возражает, не защищает мать, а внутренне смиряется с планом, который фактически выселяет тяжелобольную женщину из ее жилья. Приведенный пример говорит о том, что приоритет покоя убивает в человеке волю к активному добру.
Смысловая связь между примерами — причинно-следственная. Первый пример описывает причину: привычка к покою и подмена истинных ценностей удобной «мудростью». Второй — следствие: в решающий момент герой оказывается нравственно парализованным, не способным на поступок. Именно благодаря такому сопоставлению формируется правильное представление о том, что ценность, провозглашенная Дмитриевым, на деле разрушительна. Автор подводит читателя к выводу: самое ценное в жизни — не эгоистичный покой, а деятельная любовь и ответственность за тех, кто нуждается в защите.
Я согласен с позицией автора. Действительно, попытка любой ценой сохранить душевное равновесие часто оборачивается нравственной глухотой. Пример из школьной классической литературы подтверждает эту мысль. В романе Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание» Раскольников тоже стремится к «покою», но через преступление. Он хочет проверить свою теорию и сразу решить материальные проблемы, чтобы потом «жить спокойно». Однако этот путь приводит его к мукам совести и духовному кризису. Только через страдание и признание своей вины он обретает подлинное успокоение — то, которое дается любовью и искуплением. Так же и Дмитриев, выбирая мнимый покой, теряет себя. Истинная ценность жизни — не в избегании боли, а в готовности жертвовать комфортом ради близких.
Итак, текст Трифонова заставляет задуматься: что мы ставим во главу угла — собственное удобство или нравственный закон? Покой, купленный ценой предательства, — это не мудрость, а малодушие. Самое ценное в жизни человека — это чистая совесть и способность быть опорой для тех, кто слабее, особенно для матери, чья жизнь подходит к закату.
(1)В июле мать Дмитриева Ксения Фёдоровна тяжело заболела, и её отвезли в Боткинскую, где она пролежала двенадцать дней с подозрением на самое худшее. (2)В сентябре сделали операцию, худшее подтвердилось, но Ксения Фёдоровна, считавшая, что у неё язвенная болезнь, почувствовала улучшение, стала вскоре ходить, и в октябре её отправили домой, пополневшую и твердо уверенную в том, что дело идет на поправку. (3)Вот именно тогда, когда Ксения Фёдоровна вернулась из больницы, жена Дмитриева затеяла обмен: решила срочно съезжаться со свекровью, жившей одиноко в хорошей, двадцатиметровой комнате на Профсоюзной улице. (4)Разговоры о том, чтобы соединиться с матерью, Дмитриев начинал и сам, делал это не раз. (5)Но то было давно, во времена, когда отношения Лены с Ксенией Фёдоровной ещё не отчеканились в формы такой окостеневшей и прочной вражды, что произошло теперь, после четырнадцати лет супружеской жизни Дмитриева. (6)Всегда он наталкивался на твердое сопротивление Лены, и с годами идея стала являться всё реже. (7)И то лишь в минуты раздражения. (8)Она превратилась в портативное и удобное, всегда при себе, оружие для мелких семейных стычек. (9)Когда Дмитриеву хотелось за что-то уколоть Лену, обвинить её в эгоизме или в черствости, он говорил: «Вот поэтому ты и с матерью моей не хочешь жить». (10)Когда же потребность съязвить или надавить на больное возникала у Лены, она говорила: «Вот поэтому я и с матерью твоей жить не могу и никогда не стану, потому что ты — вылитая она, а с меня хватит одного тебя». (11)Когда-то всё это дергало, мучило Дмитриева. (12)Из-за матери у него бывали жестокие перепалки с женой, он доходил до дикого озлобления из-за какого-нибудь ехидного словца, сказанного Леной; из-за жены пускался в тягостные «выяснения отношений» с матерью, после чего мать не разговаривала с ним по нескольку дней. (13)Он упрямо пытался сводить, мирить, селил вместе на даче, однажды купил обеим путевки на Рижское взморье, но ничего путного из всего этого не выходило. (14)Какая-то преграда стояла между двумя женщинами, и преодолеть её они не могли. (15)Почему так было, он не понимал, хотя раньше задумывался часто. (16)Почему две интеллигентные, всеми уважаемые женщины — Ксения Фёдоровна работала старшим библиографом одной крупной академической библиотеки, а Лена занималась переводами английских технических текстов и, как говорили, была отличной переводчицей, даже участвовала в составлении какого-то специального учебника по переводу, — почему две хорошие женщины, горячо любившие Дмитриева, тоже хорошего человека, и его дочь Наташку, упорно лелеяли в себе твердевшую с годами взаимную неприязнь? (17)Мучился, изумлялся, ломал себе голову, но потом привык. (18)Привык оттого, что увидел, что то же — у всех, и все — привыкли. (19)И успокоился на той истине, что нет в жизни ничего более мудрого и ценного, чем покой, и его-то нужно беречь изо всех сил. (20)Поэтому, когда Лена вдруг заговорила об обмене с Маркушевичами — поздним вечером, давно отужинали, Наташка спала, — Дмитриев испугался. (21)Кто такие Маркушевичи? (22)Откуда она их взяла? (23)Двухкомнатная квартира на Малой Грузинской. (24)Он понял тайную и простую мысль Лены, от этого понимания испуг проник в его сердце, и он побледнел, сник, не мог поднять глаз на Лену. (25)Так как он молчал, Лена продолжала: материнская комната на Профсоюзной им понравится наверняка, она их устроит географически, потому что жена Маркушевича работает где-то возле Калужской Заставы, а вот к их собственной комнате потребуется, наверно, доплата. (26)Иначе не заинтересуешь. (27)Можно, конечно, попробовать обменять их комнату на что-то более стоящее, будет тройной обмен, это не страшно. (28)Надо действовать энергично. (29)Каждый день что-то делать. (30)Лучше всего найти маклера. (31)У Люси есть знакомый маклер, старичок, очень милый. (32)Он, правда, никому не дает своего адреса и телефона, а появляется сам как снег на голову, такой конспиратор, но у Люси он должен скоро появиться: она ему задолжала. (33)Это закон: никогда нельзя давать им деньги вперёд… (34)Разговаривая, Лена стелила постель. (35)Он никак не мог посмотреть ей в глаза, теперь он хотел этого, но Лена стояла к нему то боком, то спиной, когда же она повернулась и он взглянул ей прямо в глаза, близорукие, с расширенными от вечернего чтения зрачками, увидел — решимость. (36)Наверно, готовилась к разговору давно, может, с первого дня, как узнала о болезни матери. (37)Тогда же её и осенило. (38)И пока он, подавленный ужасом, носился по врачам, звонил в больницы, устраивал, терзался, — она обдумывала, соображала. (39)И вот нашла каких-то Маркушевичей. (40)Странно, он не испытывал сейчас ни гнева, ни боли. (41)Мелькнуло только — о беспощадности жизни. (42)Лена тут ни при чем, она была частью этой жизни, частью беспощадности. (43)Кроме того, можно ли сердиться на человека, лишенного, к примеру, музыкального слуха? (44)Лену всегда отличала некоторая душевная — нет, не глухота, чересчур сильно, — некоторая душевная неточность, и это свойство еще обострялось, когда вступало в действие другое, сильнейшее качество Лены: умение добиваться своего.
(По Ю. В. Трифонову*)
*Юрий Валентинович Трифонов (1925—1981) — русский советский писатель, мастер «городской прозы».