В июле мать Дмитриева Ксения Федоровна тяжело заболела, и ее отвезли в Боткинскую, где она пролежала двенадцать дней с подозрением на самое худшее. В сентябре сделали операцию, худшее подтвердилось, но Ксения Федоровна, считавшая, что у нее язвенная болезнь, почувствовала улучшение, стала вскоре ходить, и в октябре ее отправили домой, пополневшую и твердо уверенную в том, что дело идет на поправку. Вот именно тогда, когда Ксения Федоровна вернулась из больницы, жена Дмитриева затеяла обмен: решила срочно съезжаться со свекровью, жившей одиноко в хорошей, двадцатиметровой комнате на Профсоюзной улице. Этот отрывок из рассказа Юрия Трифонова поднимает важнейший нравственный вопрос: что самое ценное в жизни человека — душевный покой или исполнение сыновнего долга, забота о родном человеке? Позиция автора выражена через эволюцию внутреннего состояния героя. Дмитриев, когда-то мучительно пытавшийся примирить мать и жену, «успокоился на той истине, что нет в жизни ничего более мудрого и ценного, чем покой, и его‑то нужно беречь изо всех сил». Однако эта философия приводит его к моральному краху: когда жена предлагает обменять комнату больной матери, он испытывает только страх, но не находит в себе сил воспротивиться. Автор показывает, что ценность, объявленная главной, на деле оборачивается предательством.
Чтобы обосновать позицию автора, обратимся к примерам из текста. Первый пример иллюстрирует ложное успокоение Дмитриева. Раньше он «мучился, изумлялся, ломал себе голову» из-за вражды между двумя близкими женщинами, но затем «привык», увидев, что «то же – у всех, и все – привыкли». Этот пример свидетельствует о том, что человек, стремясь избежать душевных страданий, заменяет живую нравственную борьбу удобным самооправданием. Покой становится не целью, а ширмой для бездействия. Второй пример раскрывает трагические последствия такого выбора. Когда Лена заговорила об обмене, Дмитриев «испугался», «побледнел, сник, не мог поднять глаз на Лену». Автор неслучайно показывает его молчание и пассивность: герой не возражает, не защищает мать, а внутренне смиряется с планом, который фактически выселяет тяжелобольную женщину из ее жилья. Приведенный пример говорит о том, что приоритет покоя убивает в человеке волю к активному добру.
Смысловая связь между примерами — причинно-следственная. Первый пример описывает причину: привычка к покою и подмена истинных ценностей удобной «мудростью». Второй — следствие: в решающий момент герой оказывается нравственно парализованным, не способным на поступок. Именно благодаря такому сопоставлению формируется правильное представление о том, что ценность, провозглашенная Дмитриевым, на деле разрушительна. Автор подводит читателя к выводу: самое ценное в жизни — не эгоистичный покой, а деятельная любовь и ответственность за тех, кто нуждается в защите.
Я согласен с позицией автора. Действительно, попытка любой ценой сохранить душевное равновесие часто оборачивается нравственной глухотой. Пример из школьной классической литературы подтверждает эту мысль. В романе Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание» Раскольников тоже стремится к «покою», но через преступление. Он хочет проверить свою теорию и сразу решить материальные проблемы, чтобы потом «жить спокойно». Однако этот путь приводит его к мукам совести и духовному кризису. Только через страдание и признание своей вины он обретает подлинное успокоение — то, которое дается любовью и искуплением. Так же и Дмитриев, выбирая мнимый покой, теряет себя. Истинная ценность жизни — не в избегании боли, а в готовности жертвовать комфортом ради близких.
Итак, текст Трифонова заставляет задуматься: что мы ставим во главу угла — собственное удобство или нравственный закон? Покой, купленный ценой предательства, — это не мудрость, а малодушие. Самое ценное в жизни человека — это чистая совесть и способность быть опорой для тех, кто слабее, особенно для матери, чья жизнь подходит к закату.
Разговоры о том, чтобы соединиться с матерью, Дмитриев начинал и сам, делал это не раз. Но то было давно, во времена, когда отношения Лены с Ксенией Федоровной еще не отчеканились в формы такой окостеневшей и прочной вражды, что произошло теперь, после четырнадцати лет супружеской жизни Дмитриева. Всегда он наталкивался на твердое сопротивление Лены, и с годами идея стала являться все реже. И то лишь в минуты раздражения. Она превратилась в портативное и удобное, всегда при себе , оружие для мелких семейных стычек. Когда Дмитриеву хотелось за что‑то уколоть Лену, обвинить ее в эгоизме или в черствости, он говорил: «Вот поэтому ты и с матерью моей не хочешь жить». Когда же потребность съязвить или надавить на больное возникала у Лены, она говорила: «Вот поэтому я и с матерью твоей жить не могу и никогда не стану, потому что ты – вылитая она, а с меня хватит одного тебя».
Когда‑то все это дергало, мучило Дмитриева. Из‑за матери у него бывали жестокие перепалки с женой, он доходил до дикого озлобления из‑за какого‑нибудь ехидного словца, сказанного Леной; из‑за жены пускался в тягостные «выяснения отношений» с матерью, после чего мать не разговаривала с ним по нескольку дней. Он упрямо пытался сводить, мирить, селил вместе на даче, однажды купил обеим путевки на Рижское взморье, но ничего путного из всего этого не выходило. Какая‑то преграда стояла между двумя женщинами, и преодолеть ее они не могли. Почему так было, он не понимал, хотя раньше задумывался часто. Почему две интеллигентные, всеми уважаемые женщины – Ксения Федоровна работала старшим библиографом одной крупной академической библиотеки, а Лена занималась переводами английских технических текстов и, как говорили, была отличной переводчицей, даже участвовала в составлении какого‑то специального учебника по переводу, – почему две хорошие женщины, горячо любившие Дмитриева, тоже хорошего человека, и его дочь Наташку, упорно лелеяли в себе твердевшую с годами взаимную неприязнь?
Мучился, изумлялся, ломал себе голову, но потом привык. Привык оттого, что увидел, что то же – у всех, и все – привыкли. И успокоился на той истине, что нет в жизни ничего более мудрого и ценного, чем покой, и его‑то нужно беречь изо всех сил. Поэтому, когда Лена вдруг заговорила об обмене с Маркушевичами – поздним вечером, давно отужинали, Наташка спала, – Дмитриев испугался. Кто такие Маркушевичи? Откуда она их взяла? Двухкомнатная квартира на Малой Грузинской. Он понял тайную и простую мысль Лены, от этого понимания испуг проник в его сердце, и он побледнел, сник, не мог поднять глаз на Лену.
Так как он молчал, Лена продолжала: материнская комната на Профсоюзной им понравится наверняка, она их устроит географически, потому что жена Маркушевича работает где‑то возле Калужской Заставы, а вот к их собственной комнате потребуется, наверно, доплата. Иначе не заинтересуешь. Можно, конечно, попробовать обменять их комнату на что‑то более стоящее, будет тройной обмен, это не страшно. Надо действовать энергично. Каждый день что‑то делать. Лучше всего найти маклера. У Люси есть знакомый маклер, старичок, очень милый. Он, правда, никому не дает своего адреса и телефона, а появляется сам как снег на голову, такой конспиратор, но у Люси он должен скоро появиться: она ему задолжала. Это закон: никогда нельзя давать им деньги вперед…