После того как Кошевой ушёл, Ильинична запретила Дуняшке пускать его на порог. Однако Дуняшка с твёрдостью, унаследованной от Мелеховых, заявила: «Нет! Будет ходить! Не закажете! Будет!». Это столкновение характеров становится началом глубокой внутренней борьбы в душе Ильиничны. Как меняется её отношение к «душегубу», как в сердце, полном ненависти, пробуждается материнская жалость? Именно эту проблему поднимает М. А. Шолохов в предложенном тексте.
Позиция автора заключается в том, что даже самая сильная вражда может уступить место состраданию, когда видишь вчерашнего врага слабым, больным и нуждающимся в заботе. Шолохов показывает, что жалость, особенно материнская, способна растопить лёд недоверия и ненависти.
Чтобы обосновать эту позицию, обратимся к примерам из текста. Вначале Ильинична непреклонна: она не разговаривает с Мишкой, делает вид, что его не замечает, когда он предлагает помощь с баркасом и покосом. Автор подчёркивает: «Ильинична молча месила тесто и делала вид, будто весь этот разговор её вовсе не касается». Этот пример свидетельствует о том, что женщина держит оборону, не желая прощать того, кого считает убийцей своего сына. Однако Кошевой не отступает: он чинит баркас, помогает ставить плетень, делает грабли, терпеливо сносит молчание и холодность. Его настойчивость и искренняя забота о хозяйстве постепенно разрушают стену отчуждения.
Другой, более мощный пример связан с болезнью Мишки. Когда его начинает бить лихорадка, маленький Мишатка испуганно бежит к бабуне: «Дядя Михаил лег под сараем и так дрожит, так дрожит, ажник подсигивает!». Ильинична сначала колеблется, велит отнести одеяло, потом передумывает, увидев, что Дуняшка уже накрывает Кошевого своей шубой. Но вечером, заметив, как страшно исхудал Мишка, как дрожит его рука, как он ласково смотрит на Мишатку, женщина испытывает «непрошеную жалость». Автор пишет: «та щемящая материнская жалость, которая покоряет и сильных женщин, проснулась в сердце Ильиничны». Итогом становится её приглашение за стол: «Иди, кличь этого… как его… вечерять», а затем она пододвигает ему тарелку молока со словами: «Ешь ты, ради бога, дюжей! До того ты худой, что и смотреть-то на тебя тошно…».
Смысловая связь между этими примерами — противопоставление. В первом показано исходное состояние Ильиничны: глухое сопротивление, молчаливый отказ от любого контакта. Во втором — перелом: под влиянием физической слабости и детской беззащитности Кошевого происходит превращение врага в страдающего человека, заслуживающего жалости. Именно благодаря этому контрасту становится очевидной глубина нравственной перемены, произошедшей в душе героини.
Я согласен с позицией автора. Действительно, человеческая психика устроена так, что вид чужого страдания, особенно болезнь или беспомощность, способно пригасить даже самую сильную обиду. Например, в истории Великой Отечественной войны описаны случаи, когда советские женщины-медсёстры выхаживали раненых немецких солдат, несмотря на горечь потери близких. Это подтверждает, что милосердие сильнее ненависти.
Итак, Шолохов на примере Ильиничны убедительно показывает, что даже в ожесточённом войной сердце может возобладать сострадание, а материнская любовь и жалость способны разрушить самые прочные преграды вражды.
— Чтобы больше и ноги его тут не ступало. (2)Поняла? (3)Дуняшка, не сморгнув, глянула на мать. (4)Что-то присущее всем Мелеховым на миг появилось в бешеном прищуре её глаз, когда она, словно откусывая каждое слово, проговорила:
— Нет! (5)Будет ходить! (6)Не закажете! (7)Будет! (8)— И, не выдержав, закрыла лицо передником, выбежала в сени. (9)Ильинична, тяжело переводя дыхание, присела к окну, долго сидела, молча покачивая головой, устремив невидящий взгляд куда-то далеко в степь, где серебряная под солнцем кромка молодой полыни отделяла землю от неба. (10)Перед вечером Дуняшка с матерью — не примирившиеся и молчаливые — ставили на огороде у Дона упавший плетень. (11)Подошел Мишка. (12)Он молча взял из рук Дуняшки лопату, сказал:
— Мелко роешь. (13)Ветер дунет, и опять упадет ваш плетень, — и стал углублять ямки для стоянов, потом помог поставить плетень, приклячил его к стоянам и ушёл. (14)Утром он принёс и поставил возле мелеховского крыльца два только что обструганных грабельника и держак на вилы; поздоровавшись с Ильиничной, деловито спросил:
— Траву в лугу косить думаете? (15)Люди уже поехали за Дон. (16)Ильинична промолчала. (17)Вместо матери ответила Дуняшка:
— Нам и переехать-то не на чем. (18)Баркас с осени лежит под сараем, рассохся весь. (19)— Надо бы спустить его весной на воду, — укоризненно сказал Мишка. (20)— Может, его законопатить? (21)Без баркаса вам будет неспособно. (22)Дуняшка покорно и выжидающе взглянула на мать. (23)Ильинична молча месила тесто и делала вид, будто весь этот разговор её вовсе не касается. (24)— Конопи есть у вас? — спросил Мишка, чуть приметно улыбаясь. (25)Дуняшка пошла в кладовую, принесла охапку конопляных хлопьев. (26)К обеду Мишка управился с лодкой, зашел в кухню. (27)— Ну, стянул баркас на воду, нехай замокает. (28)Примкните его к карте, а то как бы кто не угнал. (29)— И снова спросил: — Так как же, тетушка, насчёт покоса? (30)Может, пособить вам? (31)Всё одно я зараз без дела. (32)— Вон у неё спроси, — Ильинична кивнула головой в сторону Дуняшки. (33)— Я у хозяйки спрашиваю. (34)— Я тут, видно, не хозяйка… (35)Дуняшка заплакала, ушла в горницу. (36)— Тогда прийдётся пособить, — крякнув, решительно сказал Мишка. (37)— Где тут у вас плотницкий инструмент? (38)Грабли хочу вам поделать, а то старые, должно, негожи. (39)Он ушёл под сарай и, посвистывая, стал выстругивать зубья на грабли. (40)Маленький Мишатка вертелся около него, умоляюще засматривал в глаза, просил:
— Дяденька Михаил, сделай мне маленькие грабли, а то мне некому сделать. (41)Бабуня не умеет, и тетка не умеет… (42)Один ты умеешь, ты хорошо умеешь! (43)— Сделаю, тёзка, ей-богу, сделаю, только отойди трошки, а то как бы тебе стружка в глаза не попала, — уговаривал его Кошевой, посмеиваясь и с изумлением думая: «Ну, до чего похож, чертенок… (44)Вылитый батя! (45)И глаза, и брови, и верхнюю губу так же подымает… (46)Вот это — работёнка!».
(47)Он начал было мастерить крохотные детские граблишки, но закончить не смог: губы его посинели, на желтом лице появилось озлобленное и вместе с тем покорное выражение. (48)Он перестал насвистывать, положил нож и зябко шевельнул плечами. (49)— Михайло Григорич, тезка, принеси мне какую-нибудь дерюжку, я ляжу, — попросил он. (50)— А зачем? — поинтересовался Мишатка. (51)— Захворать хочу. (52)— На что? (53)— Эх, до чего ты неотвязный, прямо как репей… (54)Ну, пришло время захворать, вот и все! (55)Неси скорей! (56)— А грабли мои? (57)— Потом доделаю. (58)Крупная дрожь сотрясала Мишкино тело. (59)Стуча зубами, он прилёг на принесенную Мишаткой дерюгу, снял фуражку и накрыл ею лицо. (60)— Это ты уже захворал? — огорченно спросил Мишатка. (61)— Готов, захворал. (62)— А чего ты дрожишь? (63)— Лихорадка меня трясет. (64)— А на что зубами клацаешь? (65)Мишка из-под фуражки одним глазом взглянул на своего маленького докучливого тёзку, коротко улыбнулся и перестал отвечать на его вопросы. (66)Мишатка испуганно посмотрел на него, побежал в курень. (67)— Бабуня! (68)Дядя Михаил лег под сараем и так дрожит, так дрожит, ажник подсигивает! (69)Ильинична посмотрела в окно, отошла к столу и долго-долго молчала, о чем-то задумавшись… (70)— Ты чего же молчишь, бабуня? — нетерпеливо спросил Мишатка, теребя её за рукав кофты. (71)Ильинична повернулась к нему, твёрдо сказала:
— Возьми, чадунюшка, одеялу и отнеси ему, анчихристу, нехай накроется. (72)Это лихоманка его бьёт, болезня такая. (73)Одеялу ты донесешь? (74)— Она снова подошла к окну, глянула во двор, торопливо сказала: — Постой, постой! (75)Не носи, не надо. (76)Дуняшка накрывала своей овчинной шубой Кошевого и, наклонившись, что-то говорила ему… (77)После приступа Мишка до сумерек возился с подготовкой к покосу. (78)Он заметно ослабел. (79)Движения его стали вялы и неуверенны, но грабли Мишатке он все же смастерил. (80)Вечером Ильинична собрала ужинать, усадила за стол детей, — не глядя на Дуняшку, сказала:
— Иди, кличь этого… как его… вечерять. (81)Мишка сел за стол, не перекрестив лба, устало сгорбившись. (82)На жёлтом лице его, покрытом грязными полосами засохшего пота, отражалось утомление, рука мелко вздрагивала, когда он нес ко рту ложку. (83)Он ел мало и неохотно, изредка равнодушно оглядывая сидевших за столом. (84)Но Ильинична с удивлением заметила, что потухшие глаза «душегуба» теплели и оживлялись, останавливаясь на маленьком Мишатке, огоньки восхищения и ласки на миг вспыхивали в них и гасли, а в углах рта еще долго таилась чуть приметная улыбка. (85)Потом он переводил взгляд, и снова на лицо его тенью ложилось тупое равнодушие. (86)Ильинична стала исподтишка наблюдать за Кошевым и только тогда увидела, как страшно исхудал он за время болезни. (87)Под серой от пыли гимнастёркой резко и выпукло очерчивались полудужья ключиц, выступами горбились острые от худобы углы широких плеч, и странно выглядел заросший рыжеватой щетиной кадык на ребячески тонкой шее… (88)Чем больше всматривалась Ильинична в сутулую фигуру «душегуба», в восковое лицо его, тем сильнее испытывала чувство какого-то внутреннего неудобства, раздвоенности. (89)И вдруг непрошеная жалость к этому ненавистному ей человеку — та щемящая материнская жалость, которая покоряет и сильных женщин, — проснулась в сердце Ильиничны. (90)Не в силах совладать с новым чувством, она подвинула Мишке тарелку, доверху налитую молоком, сказала:
— Ешь ты, ради бога, дюжей! (91)До того ты худой, что и смотреть-то на тебя тошно… (92)Тоже, жених!
(М. А. Шолохов)