Как первая любовь меняет восприятие человеком окружающего мира, наполняя обыденность высоким смыслом и романтикой? Именно эту проблему поднимает Джеймс Джойс в предложенном фрагменте из сборника «Дублинцы».
Авторская позиция раскрывается через внутренний мир юного героя, чьё чувство преображает всё вокруг. Писатель убеждён, что первая влюблённость способна облагородить даже самые грубые и неприглядные стороны жизни, превратив их в часть возвышенного переживания.
Чтобы обосновать эту мысль, обратимся к примерам из текста. Джойс показывает, что образ возлюбленной для героя вездесущ и неуязвим для внешней грязи. Например, в сцене игры на улице мальчик оказывается среди «грязных задворок», где «вонь поднималась от мусорных ведер», но его подлинное внимание приковано к другому. Он описывает: «Или если сестра Мэнгана выходила на крыльцо звать брата к чаю, мы смотрели, притаившись в тени, как она оглядывается по сторонам. <…> Она стояла там, ожидая нас, и ее фигура чернела в светлом прямоугольнике полуотворенной двери. <…> Ее платье колебалось, когда она поворачивалась, и мягкий жгут косы подрагивал у нее за плечами». Этот фрагмент свидетельствует о том, что даже в сумеречном и нечистом окружении для героя существует только она — источник света и красоты, вырывающийся из тьмы.
Кроме того, Джойс акцентирует внимание на том, как герой переносит это возвышенное чувство в шумную городскую реальность. Автор неслучайно показывает сцену субботних покупок: «Мы шли ярко освещенными улицами, в толкотне торговок и пьяниц, среди ругани крестьян, пронзительных возгласов мальчишек, охранявших бочки с требухой у лавок, гнусавых завываний уличных певцов». Однако этот хаос не подавляет героя, а наоборот, сливается для него «в едином ощущении жизни». Он признаётся: «Я воображал, что бережно несу свою чашу сквозь скопище врагов». Приведенный пример-иллюстрация говорит о том, что внутренняя концентрация на любимом образе превращает вульгарную толпу в некое подобие поля битвы, где герой с честью хранит своё драгоценное чувство.
Смысловая связь между этими примерами — дополнение. Первый пример показывает, как образ возлюбленной выхватывается из тьмы и грязи как единственный источник света. Второй пример раскрывает внутреннее состояние героя: он не просто созерцает, но и активно хранит этот свет в себе, преобразуя внешний хаос. Именно благодаря этому дополнению формируется полное представление о силе первого чувства: оно не только идеализирует объект любви, но и кардинально меняет восприятие всей жизни героем.
Я согласен с позицией автора. Действительно, глубокое эмоциональное потрясение способно создать внутри человека особое, «лирическое» измерение. Например, в романе Ф.М. Достоевского «Белые ночи» главный герой-мечтатель, влюблённый в Настеньку, воспринимает обычные петербургские улицы и каналы как волшебный театр своих чувств. Каждая деталь города для него окрашивается светом его переживаний, и он готов идеализировать даже убогую обстановку своей комнаты.
Итак, Джеймс Джойс на примере своего героя показывает, что первая любовь — это не просто чувство к другому человеку, но и могущественная сила, преображающая внутренний мир, спасающая от пошлости и обыденности. Она учит нас видеть прекрасное там, где, казалось бы, его нет, и носить свой внутренний свет даже «сквозь скопище врагов».
(14)Каждое утро я ложился на пол в гостиной и следил за ее дверью. (15)Спущенная штора всего на один дюйм не доходила до подоконника, так что с улицы меня не было видно. (16)Когда она показывалась на крыльце, у меня вздрагивало сердце. (17)Я мчался в переднюю, хватал свои книги и шел за ней следом. (18)Я ни на минуту не терял из виду коричневую фигурку впереди, и уже у самого поворота, где наши дороги расходились, я ускорял шаг и обгонял ее. (19)Так повторялось изо дня в день. (20)Я ни разу не заговорил с ней, если не считать нескольких случайных слов, но ее имя было точно призыв, глупо будораживший мою кровь.
(21)Ее образ не оставлял меня даже в таких местах, которые меньше всего располагали к романтике. (22)В субботу вечером, когда тетя отправлялась за покупками в лавки, я всегда нес за ней сумку. (23)Мы шли ярко освещенными улицами, в толкотне торговок и пьяниц, среди ругани крестьян, пронзительных возгласов мальчишек, охранявших бочки с требухой у лавок, гнусавых завываний уличных певцов, тянувших песню про О'Донована Россу[3] или балладу о горестях родной нашей страны. (24)Все эти шумы сливались для меня в едином ощущении жизни; я воображал, что бережно несу свою чашу[4] сквозь скопище врагов. (25)Временами ее имя срывалось с моих губ в странных молитвах и гимнах, которых я сам не понимал. (26)Часто мои глаза наполнялись слезами (я не знал почему), и мне иногда казалось, что из сердца у меня поднимается волна и заливает всю грудь. (27)Я думал о том, что будет дальше. (28)Не знал, придется ли мне когда-нибудь заговорить с ней и если придется, как я скажу ей о своем несмелом поклонении. (29)Но мое тело было точно арфа, а ее слова – точно пальцы, пробегающие по струнам.
(30)Как-то вечером я вошел в маленькую гостиную, ту, где умер священник. (31)Вечер был темный и дождливый, и во всем доме не раздавалось ни звука. (32)Через разбитое стекло мне было слышно, как дождь падает на землю, бесчисленными водяными иглами прыгая по мокрым грядкам. (33)Где-то внизу светился фонарь или лампа в окне. (34)Я был рад, что вижу так немного. (35)Я был словно в тумане, и в ту минуту, когда, казалось, все чувства вот-вот покинут меня, я до боли стиснул руки, без конца повторяя: «Любимая! (36)Любимая!»
(По Дж. Джойсу*)
* Джеймс Огастин Алоизий Джойс (1882–1941) — ирландский писатель, поэт, представитель литературного модернизма. Фрагмент из сборника «Дублинцы».