(1)Зимой, когда дни были короче, сумерки спускались прежде, чем мы успевали пообедать. (2)Когда мы выходили на улицу, дома уже были темные. (3)Кусок неба над нами был все сгущавшегося фиолетового цвета, и фонари на улице поднимали к нему свое тусклое пламя. (4)Холодный воздух пощипывал кожу, и мы играли до тех пор, пока все тело не начинало гореть. (5)Наши крики гулко отдавались в тишине улицы. (6)Игра приводила нас на грязные задворки, где мы попадали под обстрел обитавших в лачугах диких туземцев; к задним калиткам темных, сырых огородов, где вонь поднималась от мусорных ведер; к грязным, вонючим стойлам, где кучер чистил и скреб лошадей или мелодично позванивал украшенной пряжками сбруей. (7)Когда мы возвращались на улицу, темноту уже пронизывал свет кухонных окон. (8)Если из-за угла показывался мой дядя, мы прятались в тень и ждали, когда он благополучно скроется в доме. (9)Или если сестра Мэнгана выходила на крыльцо звать брата к чаю, мы смотрели, притаившись в тени, как она оглядывается по сторонам. (10)Мы хотели знать, останется она на крыльце или уйдет в дом, и, если она оставалась, мы выходили из своего угла и покорно шли к крыльцу Мэнгана. (11)Она стояла там, ожидая нас, и ее фигура чернела в светлом прямоугольнике полуотворенной двери. (12)Брат всегда поддразнивал ее, прежде чем послушаться, а я стоял у самых перил и смотрел на нее. (13)Ее платье колебалось, когда она поворачивалась, и мягкий жгут косы подрагивал у нее за плечами.
(14)Каждое утро я ложился на пол в гостиной и следил за ее дверью. (15)Спущенная штора всего на один дюйм не доходила до подоконника, так что с улицы меня не было видно. (16)Когда она показывалась на крыльце, у меня вздрагивало сердце. (17)Я мчался в переднюю, хватал свои книги и шел за ней следом. (18)Я ни на минуту не терял из виду коричневую фигурку впереди, и уже у самого поворота, где наши дороги расходились, я ускорял шаг и обгонял ее. (19)Так повторялось изо дня в день. (20)Я ни разу не заговорил с ней, если не считать нескольких случайных слов, но ее имя было точно призыв, глупо будораживший мою кровь.
(21)Ее образ не оставлял меня даже в таких местах, которые меньше всего располагали к романтике. (22)В субботу вечером, когда тетя отправлялась за покупками в лавки, я всегда нес за ней сумку. (23)Мы шли ярко освещенными улицами, в толкотне торговок и пьяниц, среди ругани крестьян, пронзительных возгласов мальчишек, охранявших бочки с требухой у лавок, гнусавых завываний уличных певцов, тянувших песню про О'Донована Россу[3] или балладу о горестях родной нашей страны. (24)Все эти шумы сливались для меня в едином ощущении жизни; я воображал, что бережно несу свою чашу[4] сквозь скопище врагов. (25)Временами ее имя срывалось с моих губ в странных молитвах и гимнах, которых я сам не понимал. (26)Часто мои глаза наполнялись слезами (я не знал почему), и мне иногда казалось, что из сердца у меня поднимается волна и заливает всю грудь. (27)Я думал о том, что будет дальше. (28)Не знал, придется ли мне когда-нибудь заговорить с ней и если придется, как я скажу ей о своем несмелом поклонении. (29)Но мое тело было точно арфа, а ее слова – точно пальцы, пробегающие по струнам.
(30)Как-то вечером я вошел в маленькую гостиную, ту, где умер священник. (31)Вечер был темный и дождливый, и во всем доме не раздавалось ни звука. (32)Через разбитое стекло мне было слышно, как дождь падает на землю, бесчисленными водяными иглами прыгая по мокрым грядкам. (33)Где-то внизу светился фонарь или лампа в окне. (34)Я был рад, что вижу так немного. (35)Я был словно в тумане, и в ту минуту, когда, казалось, все чувства вот-вот покинут меня, я до боли стиснул руки, без конца повторяя: «Любимая! (36)Любимая!»
(По Дж. Джойсу*)
* Джеймс Огастин Алоизий Джойс (1882–1941) — ирландский писатель, поэт, представитель литературного модернизма. Фрагмент из сборника «Дублинцы».