В творчестве любого художника рано или поздно встает вопрос о соотношении конкретного и абстрактного, единичного и общего. Какой путь верен? Стремиться ли к изображению жизни во всей ее неповторимой детализации или же пытаться возвыситься до универсальных схем, описывая «человека вообще» и «реку вообще»? Именно эта проблема — проблема ценности конкретного и абстрактного в искусстве — находится в центре внимания Викентия Вересаева в предложенном для анализа тексте.
Позиция автора по данному вопросу выражена достаточно ясно. Вересаев, безусловно, отдает предпочтение искусству, основанному на живом, конкретном наблюдении действительности. Он полагает, что пренебрежение к конкретности, стремление к схематизации образов обедняет искусство, лишает его достоверности и глубины. По мнению писателя, истинный талант заключается в способности увидеть и запечатлеть уникальные черты реальности, а не в создании отвлеченных схем.
Чтобы обосновать свою точку зрения, Вересаев обращается к примерам из творчества и жизненной практики Леонида Андреева. Во-первых, автор описывает спор с Андреевым о гоголевском описании Днепра. Вересаев утверждает, что в описании Гоголя «ни одной чёрточки, которая давала бы лицо именно Днепра». Андреев же, напротив, видит в этом достоинство, заявляя: «Нужно именно описывать вообще реку, вообще город, вообще человека, вообще любовь». Этот диалог — яркая иллюстрация двух противоположных эстетических позиций. Вересаев поясняет, что для самого Леонида Андреева было «сильно стремление к схематизации образов, к удалению из них всего конкретного», что, по мнению автора текста, является следствием отсутствия «интереса к живой, конкретной жизни». Этот пример свидетельствует о том, что отказ от детализации, как считает Вересаев, ведет к обеднению художественного метода и отрыву от реальности.
Во-вторых, Вересаев показывает практические последствия такого подхода. Андреев, пренебрегая конкретностью, берется за описание того, чего не видел, например, японской войны в «Красном смехе». Для бывших на войне, пишет Вересаев, «такого заблуждения быть не может», и чтение этого рассказа под Мукденом вызывало смех, а не ужас, поскольку «упущена из виду самая страшная и самая спасительная особенность человека — способность ко всему привыкать». Этим автор подчеркивает, что отсутствие личного опыта и пренебрежение к конкретным деталям жизни ведут к искажению правды, к созданию искусственной, а не подлинной картины мира. Второй пример-иллюстрация говорит о том, что абстрактное, лишенное корней в реальности, искусство теряет свою убедительную силу и не может воздействовать на читателя, знающего жизнь.
Смысловая связь между приведёнными примерами — противопоставление. В первом примере мы видим теоретическую установку Андреева на абстракцию, его эстетическое кредо. Во втором же примере демонстрируется практический результат этой установки — создание художественно неубедительного произведения, не выдерживающего проверки реальным опытом. Именно благодаря этому противопоставлению формируется правильное представление о том, что отрыв искусства от жизненной конкретики ведет к его несостоятельности, в то время как опора на живое наблюдение делает его подлинным и глубоким.
Я согласен с точкой зрения Викентия Вересаева. Действительно, настоящее искусство, с которым читатель вступает в эмоциональный резонанс, всегда строится на конкретных, точных деталях, на глубоком знании изображаемого предмета. Например, в «Севастопольских рассказах» Льва Толстого мы видим войну не как абстрактную схему ужаса, а через конкретные ощущения солдат, запахи, звуки, поведение людей в перевязочном пункте. Именно эта предельная конкретность и создает потрясающий эффект присутствия и правдивости. Абстрактные же построения, как в «Красном смехе» Андреева по оценке Вересаева, остаются лишь плодом болезненной фантазии, лишенным подлинной жизненной силы.
Итак, проблема соотношения конкретного и абстрактного в искусстве решается Вересаевым в пользу первого. Автор текста убедительно показывает, что только погружение в живую, конкретную жизнь, умение подметить ее неповторимые черты и детали рождают настоящее искусство, способное волновать и трогать читателя. Игнорирование же этой конкретности, попытка заменить живую жизнь отвлеченной схемой оборачивается, по мысли Вересаева, художественной неудачей и отрывом от правды.
(4)Я, между прочим, сказал:
— Как, в сущности, бездарно это прославленное гоголевское описание Днепра: «Чуден Днепр при тихой и ясной погоде...». (5)Ни одной чёрточки, которая давала бы лицо именно Днепра. (6)Описание одинаково можно приложить и к Волге, и к Лене, и к Рейну, и к Амазонке, - к любой большой реке.
(7)Андреев неопределённо усмехнулся:
— В этом-то именно и достоинство художественного описания. (8)Нужно именно описывать вообще реку, вообще город, вообще человека, вообще любовь. (9)Какой интерес в конкретности? (10)Какой бы художник рискнул, например, написать красавицу с турнюром, как у нас ходили дамы лет пятнадцать назад? (11)Всякий смотрел бы на этот уродливо торчащий зад и только смеялся бы.
(12)Это очень характерно для Андреева. (13)В нём всегда было сильно стремление к схематизации образов, к удалению из них всего конкретного. (14)Ярчайший образчик - его «Жизнь человека». (15)В ней он попытался дать образ человека вообще (а дал, вопреки желанию, только образ человека-обывателя). (16)У Андреева не было интереса к живой, конкретной жизни, его не тянуло к её изучению, как всегда тянуло, например, Льва Толстого, жадно, подобно ястребу, кидавшегося на всё, что давала для изучения жизнь. (17)Андреев брал только то, что само набегало ему в глаза. (18)Он жил в среде, в которую его поместила судьба, и не делал даже попытки выйти из неё, расширить круг своих наблюдений.
(19)Рядом с этим, однако, следует отметить, что глаз у него был чудесный, и набегавшую на него конкретную жизнь он схватывал великолепно. (20)Доказательство - его реалистические рассказы вроде «Жили-были». (21)Но сам он таких рассказов не любил, а больше всего ценил свои вещи вроде «Стены» или «Чёрных масок».
(22)Пренебрежение к конкретности позволяло Андрееву браться за описание того, чего он никогда не видел. (23)В «Иуде» он пишет палестинские пейзажи, в «Царе» он описывает ассирийскую пустыню, в «Красном смехе» — японскую войну. (24)Но на войне он никогда не был. (25)Это, вероятно, будет очень неожиданно для читателей «Красного смеха». (26)Боборыкин в своих воспоминаниях об Андрееве, описывая чтение им «Красного смеха», говорит, что писатель тогда «только что вернулся с кровавых полей Маньчжурии».
(27)Для бывших на войне такого заблуждения быть не может. (28)Мы читали «Красный смех» под Мукденом, под гром орудий и взрывы снарядов, и - смеялись. (29)Настолько неверен основной тон рассказа: упущена из виду самая страшная и самая спасительная особенность человека - способность ко всему привыкать. (30)«Красный смех» - произведение большого художника-неврастеника, больно и страстно переживавшего войну через газетные корреспонденции о ней.
(По В. В. Вересаеву*)
*Викентий Викентьевич Вересаев - русский, советский писатель, переводчик, литературовед