(1) С Леонидом Андреевым я познакомился в мае 1903 года в Ялте.
(2) Однажды мы возвращались с пикника.
(3) Смеялись, шутили, спорили.
(4) Я, между прочим, сказал:
— Как, в сущности, бездарно это прославленное гоголевское описание Днепра: «Чуден Днепр при тихой и ясной погоде...».
(5) Ни одной чёрточки, которая давала бы лицо именно Днепра.
(6) Описание одинаково можно приложить и к Волге, и к Лене, и к Рейну, и к Амазонке, - к любой большой реке.
(7) Андреев неопределённо усмехнулся:
— В этом-то именно и достоинство художественного описания.
(8) Нужно именно описывать вообще реку, вообще город, вообще человека, вообще любовь.
(9) Какой интерес в конкретности?
(10) Какой бы художник рискнул, например, написать красавицу с турнюром, как у нас ходили дамы лет пятнадцать назад?
(11) Всякий смотрел бы на этот уродливо торчащий зад и только смеялся бы.
(12) Это очень характерно для Андреева.
(13) В нём всегда было сильно стремление к схематизации образов, к удалению из них всего конкретного.
(14) Ярчайший образчик - его «Жизнь человека».
(15) В ней он попытался дать образ человека вообще (а дал, вопреки желанию, только образ человека-обывателя).
(16) У Андреева не было интереса к живой, конкретной жизни, его не тянуло к её изучению, как всегда тянуло, например, Льва Толстого, жадно, подобно ястребу, кидавшегося на всё, что давала для изучения жизнь.
(17) Андреев брал только то, что само набегало ему в глаза.
(18) Он жил в среде, в которую его поместила судьба, и не делал даже попытки выйти из неё, расширить круг своих наблюдений.
(19) Рядом с этим, однако, следует отметить, что глаз у него был чудесный, и набегавшую на него конкретную жизнь он схватывал великолепно.
(20) Доказательство - его реалистические рассказы вроде «Жили-были».
(21) Но сам он таких рассказов не любил, а больше всего ценил свои вещи вроде «Стены» или «Чёрных масок».
(22) Пренебрежение к конкретности позволяло Андрееву браться за описание того, чего он никогда не видел.
(23) В «Иуде» он пишет палестинские пейзажи, в «Царе» он описывает ассирийскую пустыню, в «Красном смехе» — японскую войну.
(24) Но на войне он никогда не был.
(25) Это, вероятно, будет очень неожиданно для читателей «Красного смеха».
(26) Боборыкин в своих воспоминаниях об Андрееве, описывая чтение им «Красного смеха», говорит, что писатель тогда «только что вернулся с кровавых полей Маньчжурии».
(27) Для бывших на войне такого заблуждения быть не может.
(28) Мы читали «Красный смех» под Мукденом, под гром орудий и взрывы снарядов, и - смеялись.
(29) Настолько неверен основной тон рассказа: упущена из виду самая страшная и самая спасительная особенность человека - способность ко всему привыкать.
(30) «Красный смех» - произведение большого художника-неврастеника, больно и страстно переживавшего войну через газетные корреспонденции о ней.
(По В. В. Вересаеву*)
*Викентий Викентьевич Вересаев - русский, советский писатель, переводчик, литературовед