«Я это не ты: Одиссей Гомера против Одиссея Кончаловского» (Античная литература)

Всегда обо мне и моих деяниях по миру молва ходила, это не секрет. Заскучав в мире мёртвых, решил я заглянуть на тысячи лет вперёд, чтобы узнать, что новые поколения знают обо мне, если знают ли. Попался мне так называемый фильм, где совершенно другой муж меня изображает. Сначала я этого и не осознал: такие мы разные с ним! Подумал, что надо бы отстоять свою честь перед потомками, а чтобы впредь ты не допускал подобных ошибок, я пишу лично тебе, Одиссей будущего.

Конечно, у меня всегда были проблемы со сдерживанием чувства собственной гордыни. Не раз эта проблема становилась причиной моих неудач или усугубляла их. Именно из-за неё, проявившейся во встрече с циклопом-людоедом Полифемом, я обрушил на себя гнев его отца, владыки морей Посейдона:

«Я продолжал раздражать оскорбительной речью циклопа:

"Если, циклоп, у тебя из людей земнородных кто спросит,

Как истреблен твой единственный глаз, ты на это ответствуй:

Царь Одиссей, городов сокрушитель, героя Лаэрта

Сын, знаменитый властитель Итаки, мне выколол глаз мой".

Так я сказал…»

«…тут начал он, к звездному небу поднявши

Руки, молиться отцу своему, Посейдону владыке…»

«.

. и был Посейдоном услышан…» (Песнь IX)

Этот поступок стоил мне годы жизни моей и моих людей, проведённые в скитаниях, закрыв мне путь на родину Итаку. Но ты пошёл куда дальше: в самом начале фильма, расхаживая у моря, ты начинаешь свой монолог о том, как ты силён, что помощь богов тебе никогда была не нужна. Да где такое слыхано, чтоб смертный богам дерзил? Особенно неприятно, что такой поступок совершен якобы от моего лица. Я всегда старался почитать жителей Олимпа:

«У самого моря

Я чернотучному Зевсу Крониду, владыке над всеми,

В жертву сжег его бедра…» (Песнь IX)

Нас ещё одна черта разделяет. Несмотря на пройденные ужасы, мне удалось сохранить в себе способность выражать чувства. Может, как раз благодаря такой сентиментальности мне удалось пройти этот тернистый путь моей жизни:

«Тут сильней у него появилось желание плакать.

Плакал он, что жена его так хороша и разумна. . . » (Песнь XXIII)

«Остановился под грушей высокой и горько заплакал.

Он между помыслов двух и умом колебался и духом:

Броситься ль прямо к отцу, обнять, целовать его жарко…» (Песнь XXIV)

Ты, однако, остаёшься практически безэмоциональным и твёрдым словно камень. Но всё-таки это не так уж и плохо, ведь, в отличие от меня, в переломные моменты у тебя не возникало мысли о нежелании жить:

«Проснувшись,

Духом отважным своим я меж двух колебался решений:

Броситься ль мне с корабля и погибнуть в волнах разъяренных

Иль все молча снести и остаться еще средь живущих…» (Песнь X)

А что насчёт битвы со Сциллой? Неужели даже мысли самолично противостоять чудовищу у тебя не возникало? Неужели не оказалось смелости у тебя, чтобы попытаться вступить в борьбу с этим созданием? Тебе до меня далеко:

«О приказании тягостном том, что дала мне Цирцея, -

Не облекаться в доспехи для боя, - совсем позабыл я.

Славные быстро надевши доспехи и два длинноострых

Взявши копья, устремился на палубу я носовую…» (Песнь XII)

И не могу я тебе простить ещё одного. До самой битвы с женихами, целью которой было отомстить им за более чем десять лет разорения моего дома, ты не открывался любимому сыну. Как тебе, в отличие от меня, удалось сдержать чувства при виде наследника, с которым вы оказались разлучены с первого же дня его жизни? Хотя я уже не удивлен, беря во внимание твою хладнокровность на протяжении всего твоего путешествия. Тем не менее, мне не удалось сдержаться.

«Сыну ответствовал так Одиссей, в испытаниях твердый:

"Нет, я не бог; как дерзнул ты бессмертным меня уподобить?

Я Одиссей, твой отец, за которого с тяжким вздыханьем

Столько обид ты терпел, притеснителям злым уступая".

Кончив, с любовию сына он стал целовать, и с ресницы

Пала на землю слеза — удержать он ее был не в силах. . . » (Песнь XVI)

В чём причина такого поведения? Понятно, почему ты не признавался до последнего своей, как оказалось, верной жене Пенелопе. На женщин нельзя надеяться, как показал опыт моего товарища Агамемнона, чья наивность привела к его гибели от рук любовника его ненаглядной Клитемнестры. Он сам рассказ нам в царстве Аида об этом:

«…не на суше

Был умерщвлен я рукою противника явного в битве;

Тайно Эгист приготовил мне смерть и плачевную участь;

С гнусной женою моей заодно, у себя на веселом

Пире убил он меня, как быка убивают при яслях;

Так я погиб…» (Песнь XI)

Но что же мешало довериться собственному сыну, твоей крови, так похожему на тебя, как подмечали все, кто нас знал?

«Подлинно ль вижу в тебе Одиссеева сына? Ты чудно

С ним головой и глазами прекрасными сходен; еще я

Помню его; в старину мы друг с другом видалися часто…» (Песнь I)

В конце концов, может, это и хорошо, что потомки перевоплощаются в прославленных личностей, существовавших до них. Но стоит ли оно того, если образ искажается до того, что возникает шанс неверного восприятия их людьми?