(1) Нас осталось четверо.
(2) Саша Алимов ещё хромал, раненный в ногу, и мы по очереди помогали ему идти.
(3) Всё было бы ничего, если бы Валя Ермолаев не проваливался.
(4) Он был такой грузный и большой, что кочки не держали его.
(5) А путь наш лежал через болота, и мы часто останавливались и тащили Ермолаева за ремень или протягивали ему жердины.
(6) Измученные, мы потом лежали на кочках.
—
(7) Бросьте вы меня, — стонал Ермолаев. —
(8) Не могу я больше.
(9) Лежать долго было нельзя: кружилась голова от дурманного запаха багульника и болотных трав.
(10) Надо было подниматься и снова брести, опираясь на винтовки.
(11) Хорошо, что ночи стояли светлые: мы шли и ночью.
(12) На четвёртую ночь мы выбрались в сухой березняк и увидели огни, услышали женские голоса.
(13) Мы подошли ближе.
(14) Сперва нам показалось, что это табор: стояли телеги, плакали ребятишки.
(15) Это были погорельцы — бабы и старики.
(16) Деревня сгорела, и они ушли в лес.
(17) Днём хоронились, а ночью рыли землянки, варили картошку.
(18) Когда мы вышли на свет костра, женщины испугались.
(19) Мы стали совсем страшные на этих болотах.
(20) Волосы в тине, лица заросшие, гимнастёрки, штаны бурые от ржавой воды.
(21) Только винтовки мы держали в порядке: мы обматывали их тряпками, поднимали над головой, когда лезли в трясину.
(22) Мы сели погреться и сразу заснули.
(23) Проснулся я в землянке, на овчине.
(24) Это была не землянка, а какая-то нора.
(25) Низкая, без нар, стены земляные, пол земляной, вместо двери висели два половика.
(26) Старуха и женщина лет тридцати сидели на полу и месили тесто в бадейках.
(27) Женщина заметила, что я проснулся, и дала мне печёной картошки.
(28) Я лежал, ел картошку, а она рассказывала про свое житьё.
(29) Вечером они собирались пойти на пожарище поискать листы железа: надо печки складывать.
—
(30) Что ж вы, в деревню не вернётесь?
—
(31) Пепелище там, — сказала старуха.
—
(32) Наша деревня-то у самого шоссе.
(33) От немца там замучаешься, — сказала дочь.
(34) Был август сорок первого года.
(35) Я ни разу ещё не подумал о том, сколько может продлиться война.
(36) Даже в голову не приходило.
(37) И никто у нас тогда не задумывался.
(38) А эти бабы думали.
(39) Они знали, что придётся зимовать и надо сложить печи и приготовиться к зиме.
(40) Я слушал их и впервые задумался, что же будет с ними и со всеми нами зимой.
—
(41) А куда вы идёте, может, в Питере немцы, — сказала старуха.
—
(42) Не знаю, — сказал я. —
(43) Может быть.
(44) Только всё равно нам надо идти.
—
(45) А то остались бы.
(46) Помогли бы нам печи сладить.
—
(47) Нет, — сказал я. —
(48) Нам надо идти.
(49) В это время в землянку влезли Махотин и Саша Алимов.
—
(50) Что делать будем? — сказали они. —
(51) Есть такое мнение — задержаться.
—
(52) Надо бабам помочь, — сказал Махотин. —
(53) И вообще...
—
(54) А где Ермолаев? — спросил я.
—
(55) Ермолаев влюбился и чинит ей сапоги.
(56) Денёк был туманный, тёплый.
(57) Отовсюду доносился приглушённый осторожный шумок.
(58) 3вякали чугуны, потрескивала береста.
(59) Тут было семей пятнадцать — двадцать — всё, что осталось от деревни.
(60) В корыте, подвешенном между двух берёз, стонал больной ребёнок.
(61) Мать качала люльку.
—
(62) Может, кто из вас врач? — спросила она.
(63) Среди нас не было врача, мы все были с одного завода.
(64) Мы ничего не понимали в медицине.
(65) Когда у Саши Алимова рана начала гноиться, мы просто вырезали ему кусок ножом, а потом прижгли.
(66) Вот и вся была наша медицина.
—
(67) Я бы лично остался, сказал Махотин.
(68) И я бы остался.
(69) Мы рассказывали друг другу, как хорошо было бы остаться.
(70) Хотя бы на недельку.
(71) Отоспаться, и подкормиться, и помочь бабам...
(72) Только теперь мы начинали чувствовать, как измотались.
—
(73) Ежели идти, так сейчас, пока туман не согнало, — сказал старик. —
(74) Вам шоссе переходить.
—
(75) Эх, дед, что ты с нами делаешь, — простонал Ермолаев. —
(76) Ребята, больной я, что ж это происходит, люди... —
(77) Он встал, чуть не плача, и, шатаясь, побрёл куда-то.
(78) Ермолаев вернулся, неся наши четыре винтовки.
(79) Он снял пилотку и низко поклонился:
— Простите нас, дорогие товарищи, женщины и дети.
(80) Мы тоже поклонились.
(81) Мы не знали тогда, что за война ждёт нас, не знали о мёрзлых окопах, о блокаде, о долгих годах войны.
(82) Мы ничего не знали, но мы уже чувствовали, что уйти отсюда просто, а вернуться нелегко.
(83) Женщины смотрели на нас сухими глазами.
(84) Покорно и молча.
(85) Никто больше не уговаривал нас и не осуждал.
(86) Таисья во все глаза смотрела на Ермолаева, прижимая к себе сапоги, они блестели, смазанные жиром.
—
(87) Возьми сапоги-то, возьми! — сказала она.
(88) Ермолаев замотал головой:
— Не возьму. —
(89) Он притопнул босой ногой. —
(90) Я привыкший.
—
(91) Обуйся, — сказал я.
(92) Ермолаев обнял меня за плечи:
— Может, шинели им оставим, а?
(93) Мы и так дойдём.
(94) А им зимовать.
—
(95) Обуйся, — сказал я.
(96) Он отступил.
—
(97) Сердца в тебе нет! — крикнул он.
(98) Ребята смотрели на меня как чужие.
(99) Они тоже готовы были снять с себя сапоги и шинели, я чувствовал это.
(100) Я протянул руку и взял сапоги.
—
(101) Не трогай! — закричал Ермолаев.
(102) Я бросил ему сапоги.
—
(103) Надевай, — сказал я. —
(104) Или оставайся тут.
(105) Я пошёл, не оборачиваясь.
(106) Потом я услышал, что за мной идут ребята.
(107) А потом услышал, как нагнал нас Ермолаев.
(108) Ещё не доходя до шоссе, мы пересекли ту погорелую разбитую деревню.
(109) Белёные русские печи высились, широкие и могучие, среди выжженной земли.
(110) По шоссе ехали мотоциклы и машины, и мы долго лежали в кустах.
(111) Наконец мы под покровом тумана проскочили шоссе и снова шли лесом.
(112) К утру следующего дня мы перешли фронт где-то у Александровки и спустя час разыскали в Пушкине штаб нашей дивизии.