(1)В тридцать третьем году наше село придавило голодом. (2)Замолкли песни, заглохли свадьбы и гулянки, притихли собаки, не стало голубей. (3)Шумные ватаги ребятишек не сыпались на санках с яра, скотина во дворах отревела под ножом, кони начали падать среди улиц. (4)Сразу захмурели и вроде бы состарились дома. (5)Углы у них были, как челюсти у голодных людей, сухи и костлявы. (6)Наша семья, ведомая бабушкой, изворотливой в хозяйстве, предприимчивой в делах, не раз голодавшей й бедовавшей за свою жизнь, мало-мало перебивалась. (7)Бабушка усохла. (8)Кость на ней выступила, характер ее, крутой и шумный, заметно смягчился. (9)Ослабел я скорее всех. (10)Начал опухать. (11)И ноги, худые мои ноги перестали меня слушаться, ходил я, шатаясь, голова у меня кружилась. (12)Дед вынул каравай из котомки, взвесил его на руке и оглядел. (13)Заросшее и без того хмурое его лицо запасмурнело совсем. (14)Тряпичный, будто и кости смололись в нём сразу, и стал он меньше ростом. (15)— Ты чего? — тревожно повторила бабушка. (16)— Омманули тебя на базаре, — глухо вымолвил дед и воткнул ножик за настенную дощечку, за которой торчали вилки, ложки. (17)— К-как омманули? (18)— Рот бабушки вдруг начал беззвучно шевелиться, сделался чёрным. (19)Каравай оказался с начинкой, туфтой, как тогда говорилось. (20)Он только сверху каравай, в середину же запечена мякина. (21)Бабушка проклинала себя: где были у неё глаза?! — спрашивала. (22)Лучше бы ей помереть! (23)Счастьем бы она посчитала, если б не дожила до этих дней, не видела бы такого злодейства и жульничества. (24)Я закричал и прикрыл глаза руками.
(25)— Кто бедного обижат, тот гибель себе накликат. (26)А гляди-ко чего я принесла-а-а! — пропела бабушка, полезла за пазуху и вынула чёрненький, мохнатый комочек. (27)Он сразу запищал, начал тыкаться носом в бабушкину ладонь. (28)— Тоже жрать хочет, пятнай его! — через силу улыбнулась бабушка и с непривычной, какой-то детской беспомощностью поглядела на меня, на деда. (29)И было в этом взгляде: «Ну, дура я, старая дура! (30)Можете судить меня, казнить, мне уж всё едино. (31)Только хотела я как лучше…». (32)Никто её судить и казнить не собирался. (33)Щенок чмокал, шибко прижимая мой палец к ребристому нёбу, постанывал и дрожал от голодной истомы. (34)Вернулас бабушка, принесла на дне подойницы молока и первым делом плеснула щенку. (35)Затем она вынула чугунок из печи, налила всем кипятку и забелила его молоком. (36)Мы макали корки в чай. (37)Ел дедушка, ела бабушка, ел я, ел лохматый щенок. (38)Он побрякивал банкой и захлёбывался.
(39)— Ишь ведь, язва, жрет, жре-от! (40)Жить хочет! — сказала бабушка, глядя на щенка, и тут же вздохнула: — Каждой божьей твари жить надобно. (41)Ничего, мужики, ничего, крута гора, да забывчива, лиха беда, но избывчива. (42)Выкарабкаемся. (43)Коровенка, бог даст, скоро отелится. (44)Кольча хлеба заробит. (45)Нам бы до весны, до травочки дотянуть… (46)Наелся, место ишшэт. (47)— Щенок дохлопал молоко язычишком, ходил кругами по кути на расползающихся ногах. (48)— Ты его с собой на печь возьми, заколел он, за всю жизнь не отогреется.
(По В. П. Астафьеву)