(1)В тридцать третьем году наше село придавило голодом. (2)Замолкли песни, заглохли свадьбы и гулянки, притихли собаки, не стало голубей. (3)Шумные ватаги ребятишек не сыпались на санках с яра, скотина во дворах отревела под ножом, кони начали падать среди улиц. (4)Сразу захмурели и вроде бы состарились дома. (5)Углы у них были, как челюсти у голодных людей, сухи и костлявы.
(6)Наша семья, ведомая бабушкой, изворотливой в хозяйстве, предприимчивой в делах, не раз голодавшей й бедовавшей за свою жизнь, мало-мало перебивалась. (7)Бабушка усохла. (8)Кость на ней выступила, характер её, крутой и шумный, заметно смягчился.
(9)Стойко державшаяся бабушка хоть и наставляла нас, носи, мол, платье, не складывай, терпи горе, не сказывай, но сама все чаще и чаще смахивала с лица слезы, тревожный её, иссушенный бедою взгляд все дольше задерживался на мне.
(10)Бабушка отправилась в город с деньгами, заработанными на дровах ослабевшим от голода дедушкой. (11)Возвратилась бабушка вечером, с черемуховым батогом в руке. (12)Первый раз взяла она тогда батожок и до смерти с ним уж не расставалась в дальнем походе. (13)В котомке бабушка принесла серый, в банный таз величиною каравай. (14)— Отрежь скорее парнишке кусочек, — слабо сказала бабушка деду. (15)— Замер вовсе парнишка. (16)И себе отрежь.
(17)Дед вынул каравай из котомки, взвесил его на руке и оглядел. (18)Заросшее и без того хмурое его лицо за пасмурнело совсем. (19)— Обманули тебя на базаре, — глухо вымолвил дед и воткнул ножик за настенную дощечку, за которой торчали вилки, ложки.
(20)Каравай оказался с начинкой, туфтой, как тогда говорилось. (21)Он только сверху каравай, в середину же запечена мякина. (22)Бабушка проклинала себя: где были у нее глаза?! — спрашивала. (23)Лучше бы ей помереть! (24)Счастьем бы она посчитала, если б не дожила до этих дней, не видела бы такого злодейства и жульничества.
(25)По мере того как выговаривалась бабушка, легче становилось у меня на душе и дома не так уж страшно. (26)Вот когда рот бабушки беззвучно шевелился и когда сидела она на скамье неподвижно, как каменная, тогда страшно. (27)А так ничего. (28)Так всё наладится. (29)Сейчас бабушка поголосит, облегчится и чего-нибудь сообразит. (30)И в самом деле бабушка скоро позвала меня в куть. (31)— Гложи корочку-то. (32)Корочка у каравая, будь он неладен, хлебна. (33)Мякину-то выковыривай и гложи. (34)Всякой хлеб не без мякины.
(35)А гляди-ко чего я принесла-а-а! — пропела бабушка, полезла за пазуху и вынула черненький, мохнатый комочек. (36)Он сразу запищал, начал тыкаться носом в бабушкину ладонь. (37)— Тоже жрать хочет, пятнай его! — через силу улыбнулась бабушка и с непривычной, какой-то детской беспомощностью поглядела на меня, на деда. (38)И было в этом взгляде: «Ну, дура я, старая дура! (39)Можете судить меня, казнить, мне уж всё едино. (40)Только хотела я как лучше…».
(41)Никто её судить и казнить не собирался.
(42)— Тащусь это я у домов отдыха, — рассказывала бабушка, уже привычным, напевным голосом, — а он, горюшко, копошится в снегу, еле уж слышно скулит. (43)Выбросили его на мороз — околевать. (44)До собак ли? (45)Остановилась это я, смотрю на горюна и плачу.
(46)— Бабушка вытерла платком уж летучие, жалостливые слезы и начала раздеваться. (47)— Счас я, счас, мужики. (48)Из коровенки вытяну молочка. (49)Не надо бы доить её. (50)Телёнок замрет во чреве. (51)Ну да последний раз. (52)А вы пока гложите корку-то, гложите.
(53)— Она схватила подойницу с полатей и поспешила во двор, а мы с дедом стали выдергивать из каравая, из корочек мякину. (54)Самую большую, выпуклую, будто крышка черепа, корку мы отложили бабушке.
(55)Вернулась бабушка, принесла на дне подойницы молока и первым делом плеснула щенку. (56)Затем она вынула чугунок из печи, налила всем кипятку и забелила его молоком. (57)Мы макали корки в чай. (58)Ел дедушка, ела бабушка, ел я, ел лохматый щенок. (59)Он побрякивал банкой и захлебывался.
(По В. П. Астафьеву)