(1)Меня приняли в Дом ребёнка на ставку музыкального воспитателя. (2)Странная была эта должность, эта ставка. (3)И почему она существовала — загадка. (4)Казалось бы, рассуждая по разуму — война, всего не хватает, мало молока, мало хлеба, а тут музыка. (5)И вот поди ж ты, тоненький культурный ручеек, кем-то и когда-то задуманный, струился себе и струился, помогал жить... (6)Доме ребёнка имелся даже рояль, старенький, глубоко расстроенный, но со чистого, благородного тона звучания. (7)Я взялась за работу. (8)Первым делом надо было позвать настройщика. (9)По этому поводу мне пришлось выдержать баталию с нашей заведующей Евлампией Захаровной. (10)По её мнению, звук был очень даже хорош. (11)Но я подавила её авторитетом, сославшись на своё специальное образование. (вообще-то я редко о нём вспоминала). (12)Одним словом, рояль был настроен. (13)Я села за него со страхом. (14)Руки, руки. (15)Но они кое-как слушались.
(16)Я сыграла несколько пьесок из «Детского альбома» Чайковского. (17)Когда-то, очень давно, я их разучивала, сидя у рояля с бантом в косе, мечтая о воле, о дворе, о «казаках-разбойниках», а меня заставляли играть, заставляли...
(18)Тогда я ненавидела музыку, словно предчувствовала, что ничего из меня не выйдет...
(19)— Ничего, — сказала заведующая, — бывает хуже.
(20)— А «Катюшу» можете? — спросила техничка Нюра. (21)— Я «Катюшу» сильно обожаю. (22)Услышу — и плакать.
(23)Я кое-как по слуху подобрала «Катюшу». (24)Нюра заплакала.
(25)— Всё-таки что значит образование, — сказала она, кончив плакать.
(26)Так началась моя музыкальная жизнь. (27)Понемногу, день ото дня я становилась бойчее, начинала дерзать. (28)Я не только играла — я пела! (29)Детские песенки я извлекала все оттуда же, из глубин своего детства с бантом в косе. (30)Вот эту песенку пела мне няня, эту — мама...
(31)Никогда я не думала, что маленьким детям так нужна музыка! (32)Они впитывали её, как сухая земля пьёт воду. (33)Даже самые маленькие, грудные. (34)Когда
был музыкальный час для грудников, их высокие белые крашеные железные кроватки, плоско застеленные, без подушек, вкатывали в зал, где был рояль. (35)Грудные
плакали, жалуясь на судьбу. (36)Но как только я начинала играть, они замолкали и слушали. (37)Их молочно-синие глаза глядели неопределённо-загадочно, наблюдая что-то недоступное людям, находящееся, может быть, даже у них за затылком.
(38)А некоторые поднимали крохотные ручки с розовыми лучиками пальцев и играли ими как будто в такт.
(39)Те, что постарше, ползунки, понимали ещё больше. (40)Они стояли в своих манежиках на слабых, гнущихся, ещё не ходящих ножках и, цепляясь за перильца, так и тянулись к песне. (41)Лучше всего, когда они все вместе начинали петь, робко и нестройно гудя. (42)Это ползунковое пение всегда трогало меня — не скажу до слёз, слёз у меня не было, но до раздирающей внутренней дрожи. (43)А старшие, ходячие — года по полтора-два, — как они жадно толпились вокруг рояля! (44)Дети были бледненькие, рахитичные, ножки колёсиком, по сравнению с домашними малоразвитые.
(45)Многие из них не умели говорить, объяснялись знаками и птичьим щебетом...
(46)Но тут они оживлялись, повизгивали, каждый норовил стать поближе, уцепиться за моё платье. (47)А какой-нибудь один — самый смелый, самый взрослый — дотягивался до рояля и трогал клавишу пальцем. (48)Возникал звук. (49)— «Музыка», — говорила я, и они лепетали за мной трудное слово. (50)Для них музыка была чудом, да она и была чудом. (51)Рояль кряхтел, мои ограниченно подвижные руки двигались непроворно, и все же это была музыка, как будто играла не я, а она сама, великодушно прощая мою неумелость...
(По И. Грековой)