(1)В первый раз я пережил прекрасное чувство любви к человечеству на подступах к Сталинграду сумрачным январским вечером 1943 года.
(2)Возвращаясь из дивизионных мастерских, нёс заряженный аккумулятор для своей радиостанции. (3)В поисках своих я вышел в степь, заснеженную, взорванную воронками, и через сотню метров наткнулся на землянку.
(4)Густой воздух, жирно пахнущий парафином от горящих немецких плошек и едким до слёз запахом солдатских портянок, овчины, пота, мокрых валенок, который с такой покоряющей силой доказывает неистребимость жизни, что заставляет забыть о войне. (5)И этот густой — хоть топор вешай — воздух колеблется от мощного, переливчатого, с изможденными стонами, с восторженными захлёбами храпа. (6)Так упоённо спать могут лишь солдаты, которым не каждую-то неделю удаётся растянуться в тепле во весь рост. (7)Нет, что ни говори, а райский угол, обиталище счастливцев.
(8)Счастливцы лежали вповалку на полу, тесно друг к другу — ладонь не просунешь. (9)От стены к стене, под нарами, на нарах, всюду — буйное пиршество сна.
— (10)Эй, ты! (11)Дверь! — крикнул мне один неспящий, но тут же подобрел голосом:
— (12)Радист! (13)Как ты сюда?
(14)Я узнал его — дядя Паша из комендантского взвода.
(15)Наступая на спящих, которые со вздохами шевелились, но не просыпались, я пробрался к нарам и тут же споткнулся о чьи-то ноги. (16)Спящий беспокойно завозился под нарами и выполз на свет плошек. (17)Передо мной предстал… немец. (18)Щекастенький, сонно розовый, в просторном мундире с бляшками-пуговицами, он жмурился и застенчиво улыбался.
— (19)Что это? — не выдержал я.
(20)Круглая мясистая физиономия дяди Паши раздвинулась в ухмылке.
— (21)Вот обзавелись… (22)Третьего дня, смех и грех, заблудился в степи и — наше вам — здравствуйте, среди ночи с кухней на нашу позицию выехал. (23)Кашу его съели, самого хотели в штаб, но там нынче не очень нуждаются в таких «языках». (24)Вот и прижился. (25)Рад поди, Вилли, что отвоевался?
(26)Вилли жмурился и улыбался, у него были длинные белёсые ресницы, детское простодушие на щекастом лице — лет восемнадцати и того, пожалуй, нет.
(27)По землянке прошла волна холодного воздуха.
— (28)Эй, Вилли! (29)Якушин пришёл, встречай, — объявил дядя Паша.
(30)Приземистый солдат подошёл к нам.
(31)А Вилли тем временем успел нырнуть под нары, вытащил оттуда объёмистый узел — и, счастливо рдея, протянул Якушину котелок. (32)Якушин довольно хмыкнул, потёр узловатые красные руки и непослушными пальцами выудил из валенка ложку.
— (33)Ишь ты, заботушка, — тёплое…
(34)Потешив меня, он сел на край и сурово приказал Вилли сесть рядом с ним.
(35)И Вилли смущённо пристроился к котелку. (36)Немецкий парнишка и русский мужик — голова к голове.
— (37)Хороший парень Вилли, душевный… (38)Хоть и немец, а человек.
(39)А я не нуждался в объяснениях, тем более извинительных. (40)Во мне бурно таяла тяжёлая вселенская тоска, которую я принёс сюда со взрытой снарядами, заваленной окоченевшими трупами степи. (41)Да, трупы, да, пожарища. (42)Война? (43)Страшно: она кончится, а жестокость останется. (44)И вот — война в разгаре, рядом линия фронта, с той и другой стороны нацелены пулемёты, а уже двое врагов забыли вражду. (45)Голова к голове, ложка за ложкой и — хлеб пополам.
(46)Я задыхался от нахлынувшей любви. (47)К Якушину, к Вилли, к дяде Паше, к храпящим солдатам, ко всему роду людскому, который столь отходчив от зла и неизменчив к добру.
(48)Кончится война, и доброта Якушина, доброта Вилли — их сотни миллионов, большинство на Земле! — как половодье, затопит мир! (49)Слёзы счастья душили горло. (50)С наивной страстью простодушно верил в невозможное.
(По В.Ф. Тендрякову*)
* Владимир Фёдорович Тендряков (1923—1984) — советский писатель, автор произведений о духовно-нравственных проблемах, о войне.