(1)Крылья ласточки фыркнули над самой головой игемона, птица метнулась к чаше фонтана и вылетела на волю. (2)Прокуратор поднял глаза на арестанта и увидел, что возле того столбом загорелась пыль. – Все о нем? – спросил Пилат у секретаря. – Нет, к сожалению, – неожиданно ответил секретарь и подал Пилату другой кусок пергамента. – Что еще там? – спросил Пилат и нахмурился. (3)Прочитав поданное, он еще более изменился в лице. (4)Темная ли кровь прилила к шее и лицу или случилось что-либо другое, но только кожа его утратила желтизну, побурела, а глаза как будто провалились. (5)Опять-таки виновата была, вероятно, кровь, прилившая к вискам и застучавшая в них, только у прокуратора что-то случилось со зрением. (6)Так, померещилось ему, что голова арестанта уплыла куда-то, а вместо нее появилась другая. (7)На этой плешивой голове сидел редкозубый золотой венец; на лбу была круглая язва, разъедающая кожу и смазанная мазью; запавший беззубый рот с отвисшей нижней капризною губой. (8)Пилату показалось, что исчезли розовые колонны балкона и кровли Ершалаима вдали, внизу за садом, и все утонуло вокруг в густейшей зелени капрейских садов. (9)И со слухом совершилось что-то странное – как будто вдали проиграли негромко и грозно трубы и очень явственно послышался носовой голос, надменно тянущий слова: «Закон об оскорблении величества…» Мысли понеслись короткие, бессвязные и необыкновенные: «Погиб!..», потом: «Погибли!..» И какая-то совсем нелепая среди них о каком-то бессмертии, причем бессмертие почему-то вызвало нестерпимую тоску. (10)Пилат напрягся, изгнал видение, вернулся взором на балкон, и опять перед ним оказались глаза арестанта. – Слушай, Га-Ноцри, – заговорил прокуратор, глядя на Иешуа как-то странно: лицо прокуратора было грозно, но глаза тревожны, – ты когда-либо говорил что-нибудь о великом кесаре? (11)Отвечай! (12)Говорил?.. (13)Или… не… говорил? – Пилат протянул слово «не» несколько больше, чем это полагается на суде, и послал Иешуа в своем взгляде какую-то мысль, которую как бы хотел внушить арестанту. – Правду говорить легко и приятно, – заметил арестант. – Мне не нужно знать, – придушенным, злым голосом отозвался Пилат, – приятно или неприятно тебе говорить правду. (14)Но тебе придется ее говорить. (15)Но, говоря, взвешивай каждое слово, если не хочешь не только неизбежной, но и мучительной смерти. (16)Никто не знает, что случилось с прокуратором Иудеи, но он позволил себе поднять руку, как бы заслоняясь от солнечного луча, и за этой рукой, как за щитом, послать арестанту какой-то намекающий взор. – Итак, – говорил он, – отвечай, знаешь ли ты некоего Иуду из Кириафа и что именно ты говорил ему, если говорил, о кесаре? – Дело было так, – охотно начал рассказывать арестант, – позавчера вечером я познакомился возле храма с одним молодым человеком, который назвал себя Иудой из города Кириафа. (17)Он пригласил меня к себе в дом в Нижнем Городе и угостил… – Добрый человек? – спросил Пилат, и дьявольский огонь сверкнул в его глазах. – Очень добрый и любознательный человек, – подтвердил арестант, – он выказал величайший интерес к моим мыслям, принял меня весьма радушно… – Светильники зажег… – сквозь зубы в тон арестанту проговорил Пилат, и глаза его при этом мерцали. – Да, – немного удивившись осведомленности прокуратора, продолжал Иешуа, – попросил меня высказать свой взгляд на государственную власть. (18)Его этот вопрос чрезвычайно интересовал. – И что же ты сказал? – спросил Пилат. – Или ты ответишь, что ты забыл, что говорил? – но в тоне Пилата была уже безнадежность. – В числе прочего я говорил, – рассказывал арестант, – что всякая власть является насилием над людьми и что настанет время, когда не будет власти ни кесарей, ни какой-либо иной власти. (19)Человек перейдет в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть. – Далее! – Далее ничего не было, – сказал арестант, – тут вбежали люди, стали вязать меня и повели в тюрьму. (20)Секретарь, стараясь не проронить ни слова, быстро чертил на пергаменте слова. – На свете не было, нет и не будет никогда более великой и прекрасной для людей власти, чем власть императора Тиверия!
(Автор не указан)