Известно, что человек строит себя сам. Но, боже мой, сколько строило людей меня! Сколько было учителей и учителей — неграмотных, малограмотных, профессоров, ученых, академиков, и своих, русских, и заграничных, в том числе финнов, которые вот сегодня здесь сидят на моем вечере и которым я очень рад. Все они влияли на меня. Все они меня делали… Вот у нас принято наставничество — хорошая вещь. Но я всегда учусь, всю жизнь, у всех, в том числе у молодежи. Вот эти ребята, мои дорогие ребята, которые здесь выступали, они меня обогатили очень за свою жизнь, хотя им двадцать лет.
Но я хотел бы все же в числе своих очень дорогих людей, которые оказали на меня особое влияние, назвать несколько.
Мама. Степанида Павловна, неграмотная крестьянка, которая с трудом умела ставить три печатных буквы. Но крепкая, неглупая, властная и работящая женщина, рано овдовевшая, но которая твердой и уверенной рукой повела нашу семейную ладью. В 1922 году, когда мы остались без отца, старшему было пятнадцать, младшему (я был младший) шел второй год, и у нас была всего лишь коровенка. А за восемь лет, когда мы вступали в колхоз, мы своим трудом, наша ребячья коммуния сотворила чудо: у нас было две лошади, две коровы, был бык, была телушка, был добрый десяток овец — все это мы наделали.
Не могу без чувства глубокой трепетности, глубокого волнения вспомнить тетушку Иринью Павловну — старая дева, которая всю жизнь обшивала за гроши, почти задаром, деревню. Но великая праведница, вносившая в каждый дом свет, доброту, свой мир. Единственная, может быть, святая, которую я в своей жизни встречал на земле. От рук этой тетушки Ириньи — она в отличие от матери была большой книгочейшей — я впервые вкусил духовной пищи.
Братья мои. Старший брат Михаил, на пятнадцать лет меня старше. Это был брат-отец. Он был для меня и для всей нашей семьи тем же, чем был Михаил Пряслин для своей семьи.
Брат Василий. Брат-друг, в доме которого я был всегда желанным гостем, он и его жена очень много сделали для того, чтобы я встал на ноги, для того, чтобы я первый в нашей семье и один из самых первых в деревне получил высшее образование.
Мои учителя. Много было учителей, очень много было учителей. Скажу только о двух, которые оказали особенное влияние на мою нравственную жизнь.
Алексей Федорович Калинцев. Старый учитель, естественник. По уму, живому, разностороннему, по нравственному началу и чистоте он мог бы занять и украсить любую университетскую кафедру. Но это был народник, в самом высоком смысле этого слова народник. И после окончания семинарии он пошел в глушь, в пинежскую глушь, за четыреста верст от ближайшего города. И посвятил всю свою жизнь воспитанию неграмотного брата…
Я хотел бы назвать еще одного учителя, совершенно другого типа. Николая Павловича Смирнова — двадцатилетнего-двадцатичетырехлетнего парнишку с моих сегодняшних возрастных высот, но в то время уважаемого Николая Павловича Смирнова. Человек, безгранично преданный своему делу, воспитанник Вологодского института, который приехал к нам, стал директором и преподавал литературу. И с каким рвением, с каким прилежанием, с каким пониманием святости того дела, которое он делает. Он погиб на войне.
Не могу всех назвать. Но двух человек, которые сыграли особую роль в моей жизни в годы войны, назову. Доктор Лурье… К стыду своему, не помню ни имени, ни отчества. Она ходила всегда в госпитале с опухшим лицом, отливающим чугунной синевой. И мне даже трудно сказать о возрасте ее, сколько лет ей было. Но благодаря ей я остался с двумя ногами. У меня было тяжелое ранение, прострелены разрывной пулей ноги, нужно было ампутировать. Она спасла мне ногу. Да она, кроме того, добилась, чтобы мне как тяжелобольному вместо пяти клецок, вместо пяти катышков теста выписали в самые лютые дни блокады восемь катышков теста. А восемь клецок — это было очень много.
Второй человек — тоже женщина. Это Минна Захаровна Каган, мать моего товарища, с которым я уходил на войну, ныне известного искусствоведа. В самое лютое время, в январские морозы сорок второго года, когда я лежал в промерзшей аудитории исторического факультета, в ушанке, под матрацем, она с улицы Чайковского пришла ко мне вместе со своей дочкой-школьницей в госпиталь и пришла еще с блокадным подарком — с блокадным сухариком. И этот подарок — один из самых памятных, может быть, самый дорогой для меня подарок в жизни. Она сегодня в преклонных летах, и я от всей души желаю Минне Захаровне самого доброго здоровья и долгих лет.
Я могу назвать многих… Александра Трифоновича Твардовского, Михаила Леонидовича Слонимского, человека великой доброты к начинающим талантам. Но я хочу еще назвать только двух человек. Это мой друг, ленинградский художник Федор Федорович Мельников, первый мой друг, друг моей души. Это он заставил взять в руки перо, заставил писать, ибо мы, крестьянские дети (это всем известно, кто вышел из деревни), отравлены комплексом неполноценности на всю жизнь. Это он заставил меня взяться за писательское перо, это он поверил в мои силы. Это он на протяжении многих и многих лет стоял у моей писательской кочегарки и раздувал в ней огонь.
Я не могу не сказать — простите, пожалуйста, так сказать, за семейственность,— самых добрых слов о моей жене, которая тоже сыграла очень большую роль в моей писательской судьбе. Ну, для вас всех не секрет, я учился в то время, когда, так сказать, нашим евангелием был «Краткий курс». Я его конспектировал, вернее, переписывал раза три в своей жизни. Но с этим евангелием, к сожалению, далеко в литературе не уйдешь. И мне попалась жена, у которой был с ранних лет, с юных лет обостренный вкус к вопросам нравственным, духовным. И наш семейный брак — это и брак социологии и нравственности. Я, конечно, был отчаянный социолог… Я не могу не сказать о ней добрых слов, потому что она мой соратник. Она человек, без которого я вообще-то ничего не делаю ни в жизни, ни в литературе. Я не скрываю: я подкаблучник. Но, я думаю, каждый нормальный мужчина — подкаблучник.
Возвращаюсь к тому последнему, с чего я начал. Каковы же итоги? К чему же все-таки я пришел к своему шестидесятилетию? Чему я поклоняюсь? Что я исповедую? Какая моя вера? Что больше я ценю в своей жизни? И от чего получал радости больше всего?
Работа! Работа! Каждая хорошо написанная строчка, каждый хорошо написанный абзац, страница — это самое большое счастье, это самое большое здоровье, это самый лучший отдых для души, для ума, для сердца… Вы спросите, а любовь? Я и на это отвечу — пусть в духе шестидесятников. Работа — это, вероятно, самая высокая любовь, любовь к своей семье, любовь к своему дому, любовь к Родине, любовь к народу
Федор Абрамов
Текст ЕГЭ