(1) С Маринкой мы познакомились незадолго до войны в подъезде нашего дома в Ленинграде.
(2) Она была очень красивая: черноволосая, курчавая, большеглазая, ещё немножко, и можно было бы сказать про неё: вылитая кукла.
(3) Но от полного сходства с фарфоровой куклой её спасали живые глаза и живой, неподдельный, играющий на щеках румянец.
(4) Про такие лица обычно говорят «кровь с молоком».
(5) Война помогла нам познакомиться ближе.
(6) Осенью, когда начались бомбёжки, в моей квартире открылось что-то вроде филиала бомбоубежища.
(7) Я жил на первом этаже, и по вечерам у меня стали собираться дети с родителями.
(8) Тут мы и закрепили наше знакомство с Маринкой.
(9) Я узнал, что ей шесть лет, что живёт она с мамой и бабушкой, что папа её на войне, что у неё шесть кукол и один мишка, что шоколад она предпочитает другим лакомствам…
(10) Правда, всё это я узнал не сразу и не всё от самой Маринки, а больше от её бабушки, которая души не чаяла в единственной внучке.
(11) Между прочим, от бабушки я узнал, что Маринка ещё и артистка: поёт и танцует.
(12) Я попросил девочку спеть.
(13) Она отвернулась и замотала головой.
–
(14) Ну, если не хочешь петь, может быть, спляшешь?
(15) Нет, и плясать не хочет.
–
(16) Ну, пожалуйста, – сказал я. –
(17) Ну, чего ты боишься?
–
(18) Я не боюсь, я стесняюсь, – сказала она.
(19) Было это в августе или сентябре 1941 года.
(20) Потом обстоятельства нас разлучили, и следующая наша встреча с Маринкой произошла уже в январе 1942 года.
(21) Много перемен произошло за это время.
(22) Город превратился в передовую линию фронта, смерть стала здесь явлением обычным.
(23) Полярная ночь и полярная стужа стояли в ленинградских квартирах.
(24) Сквозь заколоченные фанерой окна не проникал дневной свет, но ветер и мороз оказались ловчее, они всегда находили для себя лазейки.
(25) На подоконниках лежал снег, он не таял даже в те часы, когда в комнате удавалось затопить «буржуйку».
(26) Маринка уже два месяца лежала в постели.
(27) Сгорбленная старушка, в которой я с трудом узнал Маринкину бабушку, трясущимися руками схватила меня за руку, заплакала, потащила в угол, где на огромной кровати, под грудой одеял теплилась маленькая Маринкина жизнь.
–
(28) Мариночка, ты посмотри, кто пришёл к нам.
(29) Деточка, ты открой глазки, посмотри…
(30) Маринка открыла глаза, узнала меня, хотела улыбнуться, но не вышло: не хватило силёнок.
(31) Я сел у её изголовья.
(32) Говорить я не мог.
(33) Я смотрел на её смертельно бледное личико, на тоненькие, как ветки, ручки, лежавшие поверх одеяла, на заострившийся носик, на огромные ввалившиеся глаза – и не мог поверить, что это всё, что осталось от Маринки, от девочки, про которую говорили «кровь с молоком», от этой жизнерадостной, пышущей здоровьем резвушки.
(34) Казалось, ничего детского не осталось в чертах её лица.
(35) Я принёс ей жалкий и убогий гостинец ? кусок конопляной лепёшки.
(36) Больно было смотреть, как просияла она, с каким жадным хрустом впились её зубки в каменную твердь этого лошадиного лакомства.
(37) Подобрав последние крошки и облизав бумагу, она вспомнила и обо мне:
– Бабушка, – сказала она.
(38) Голос у неё был хриплый, простуженный. –
(39) Правда, жалко, что, когда мы немножко больше кушали, я не сплясала дяде?
(40) Бабушка не ответила.
–
(41) А теперь что, не можешь? – спросил я.
(42) Она покачала головой:
– Нет.
(43) Бабушка опустилась на стул, заплакала.
(44) Много могил мы вырубили за эту зиму в промёрзшей ленинградской земле.
(45) Многих недосчитались по весне.
(46) А Маринка выжила.