(1) В Пекине зима, на земле ещё плотным слоем лежит снег, чёрные ветви голых деревьев вырисовываются на чистом небе, и я с удивлением и печалью гляжу на бумажных змеев, плывущих вдали.
(2) У меня на родине время бумажных змеев — второй месяц весны.
(3) Услышишь шум ветряного колеса, поднимешь голову — и видишь, как летит тёмно-серый краб или стоножка нежно-голубого цвета.
(4) А то ещё бывает бесшумный змей-черепица.
(5) На нем нет ветряных колёс, его пускают очень низко, и он кажется жалким и отверженным в своём одиночестве.
(6) На земле в это время уже появляются побеги на иве, ранний горный персик раскрывает цветы, и вместе с небом, украшенным бумажными змеями, приносят они ласку весеннего дня.
(7) Где же я теперь?
(8) Вокруг меня жестокий холод суровой зимы, и в этом воздухе проносится безвозвратно ушедшая весна моей родины, с которой я давным-давно расстался.
(9) Но я никогда не любил пускать бумажных змеев; больше того, я ненавидел это занятие: я считал его забавой дурных детей.
(10) Не так смотрел на это мой младший брат.
(11) Ему было тогда лет десять, и змеи были страстью этого болезненного, худенького мальчика.
(12) У него не было денег на покупку змея, да я и не позволял ему пускать их, и он иногда часами простаивал, в восторге раскрыв рот и самозабвенно следя за небом.
(13) Мне всё это казалось смешным и нелепым.
(14) Как-то я заметил, что вот уже несколько дней брат где-то прячется.
(15) Мне словно подсказало что-то, и я побежал в маленькую, заваленную старыми вещами комнатку, толкнул дверь и, конечно, среди пыльной рухляди увидел брата.
(16) Когда я вошёл, он испуганно вскочил, побледнел и весь как-то сжался.
(17) К скамье был прислонён бамбуковый остов бабочки.
(18) Бумага ещё не была наклеена, на скамье лежали два ветряных колеса, которые должны были изображать глаза.
(19) Он украшал их полосками красной бумаги, и они были почти готовы.
(20) Упоённый раскрытием тайны и возмущённый тем, что он, скрываясь от меня, украдкой отдавался этой забаве дурных детей, я протянул руку, схватил крыло бабочки, сломал его, сбросил на пол и растоптал ветряные колеса.
(21) Я был старше и сильнее его.
(22) Я, конечно, одержал полную победу и гордо удалился, оставив его стоящим в отчаянии посреди комнаты.
(23) Но час возмездия наступил.
(24) Это произошло через много лет после того, как мы расстались.
(25) Я был уже немолодым человеком.
(26) На моё несчастье, мне в руки попала иностранная книга о детях, и я узнал из неё, что в играх и заключается детство, что игрушки — это ангелы-хранители детства.
(27) И тогда перед моими глазами вдруг встала эта забытая за двадцать прошедших лет картина совершённого мною в детские годы насилия над человеческой душой, и мне показалось, что сердце моё превратилось в кусочек свинца и, тяжёлое- тяжёлое, стало падать вниз.
(28) Оно не оборвалось, оно только становилось всё тяжелее и тяжелее и всё продолжало падать и падать.
(29) Я знал, как загладить свою вину: подарить брату змея, позволить ему пускать его, просить его об этом, пускать его вместе с ним.
(30) Мы бы кричали, бегали, смеялись…
(31) Но он был такой же взрослый, как я, и у него давно уже выросли усы.
(32) Я знал ещё один способ, как загладить свою вину: попросить у него прощения, дождаться, пока он скажет: «Я ни капельки не сержусь на тебя», — после чего на сердце у меня станет спокойно, — и способ этот осуществим.
(33) Когда мы наконец встретились, лица наши были уже изборождены морщинами, оставленными на них горечью жизни, а на сердце моём лежала тяжесть.
(34) Мы заговорили о далёких годах нашего детства, и я напомнил ему об этом случае, о том, как я был тогда глуп.
(35) И я ждал: «Но я ни капельки не сержусь на тебя», — скажет он, я получу прощение, и с сердца моего спадёт тяжесть.
—
(36) Да разве было такое? — удивлённо смеясь, спросил он так, как спрашивают, когда слушают интересную, но чужую историю.
(37) Он решительно ничего не помнил.
(38) Он забыл всё, и он не сердился, так за что же просить прощения?
(39) Простить, не зная, за что, — значило бы солгать, и только!
(40) На что мог я надеяться?
(41) На сердце моём по-прежнему тяжесть.
(42) И теперь снова весна моей родины в воздухе этой северной стороны принесла мне воспоминания безвозвратно ушедшего детства и наполнила меня безудержной печалью.
(43) Мне бы от неё укрыться там, где стоит морозная зима с её жестокими холодами, но и так суровая зима вокруг меня, и от неё веет холодным дыханием стужи.
(По Лу Синю*, текст адаптирован Н. Ждаковой)