—
(1) Вот, — сказал Леонидов, постучав пальцем по газете. —
(2) Вот!
(3) Я в армейской еще позавчера заметил, хотел вам почитать, да у меня кто-то замахорил…
(4) Вот… — И стал медленно читать вслух громким, сердитым голосом: — «Немецко-фашистские мерзавцы зверски расправляются с попадающими к ним в плен ранеными красноармейцами.
(5) В деревне Никулино фашисты изрубили на куски восемь раненых красноармейцев-артиллеристов; у троих из них отрублены головы…» — Он задержал палец на том месте, до которого дочитал, и, продолжая держать его там, поднял злые глаза и спросил: — Ну, что? — Спросил так, словно кто-то спорил с ним.
(6) Потом снова посмотрел на то место, где держал палец, и повторил: — «У троих из них отрублены головы…»
(7) А я вчера немца убил, так мне Караулов по уху дал.
(8) Да?
—
(9) Так тебе и надо! — отозвался Комаров. —
(10) А что же, люди старались, «языка» брали, а ты его бьешь!
(11) Посмотри, какой стрелок!
—
(12) Так я ж его и брал, — возразил Леонидов.
—
(13) Не ты один брал.
—
(14) Ну ладно, по уху, — сказал Леонидов. —
(15) Не будь он комвзвода, он бы у меня покатился!
(16) Ладно, пусть, — повторил он. —
(17) Но он же еще пригрозил: в другой раз повторить — расстреляю!
(18) Это как понимать?
—
(19) А так и понимать: не бей «языка», — снова наставительно сказал Комаров.
—
(20) А как понимать, что меня еще старший политрук тягал?
(21) Он мне про «языка» не говорил.
(22) Он говорит: «Раз пленный, то вообще не имеешь права…
(23) Какое твое право!» — он мне говорит.
(24) А это, — Леонидов упер палец в газету так, что прорвал ее, — а это я имею право читать?
(25) Или не имею?
(26) Я в газете своими глазами все это вижу, как людям головы рубят!
(27) А мне по уху?
(28) Да?
(29) Он замолчал, ожидая, что ему кто-нибудь ответит.
(30) Но ему никто не ответил, и он стал читать дальше, повысив голос против прежнего:
— «В деревне Макеево командир роты связи тов. Мочалов и политрук роты тов. Губарев обнаружили зверски истерзанные трупы красноармейцев Ф.И.Лапенко, С.Д.Сопова, Ф.С.Фильченко.
(31) Фашисты надругались над ранеными, выкололи у них глаза, отрезали носы и перерезали горло…» — Он снова оторвался от газеты. —
(32) Для чего нам про это пишут?
(33) А, младший сержант?
—
(34) Чтоб злей были.
—
(35) Я и так чересчур злой!
—
(36) А «языка» все равно не трогай, — отозвался Комаров, любивший бить в одну точку. —
(37) Раз взял, значит, взял.
—
(38) Чересчур вы добрые, погляжу я на вас! — зло сказал Леонидов.
(39) Синцов отложил бритву.
(40) Последние слова Леонидова рассердили его.
—
(41) А ты нам свою злость в глаза не суй!
(42) Подожди… — хлопнул он по колену, видя, что Леонидов собирается прервать его. —
(43) Ты злой!
(44) А сколько фашистов у тебя на счету?
(45) Кроме того пленного, два?
(46) А Комаров добрый, у него четверо!
(47) Когда он в первый раз выходил из землянки умываться, это не бросилось ему в глаза, а сейчас он внезапно заметил всю красоту природы в этот солнечный зимний день: и на редкость синее небо, и белизну нападавшего за ночь снега, и черные тени стволов, и даже треугольник самолетов, летевших так высоко, что их далекое, тонкое пение не казалось опасным.
(48) Только что в блиндаже они спорили между собой о войне и смерти, о том, как убивать людей, и о том, можно ли при этом быть добрым и злым…
(49) А сейчас он шел к развалинам барского дома по залитой солнцем и разлинованной тенями стволов сосновой аллее и думал, как, в сущности, плохо приспособлен человек к той жизни, которая называется войной.
(50) Он и сам пытается приучить себя к этой жизни, и другие заставляют его приучиться к ней, и все равно из этого ровным счетом ничего не выходит, если иметь в виду не поведение человека, на котором постепенно начинает сказываться время, проведенное на войне, а его чувства и мысли в минуту отдыха и тишины, когда он, закрыв глаза, может, словно из небытия, мысленно возвратиться в нормальную человеческую обстановку…
(51) Нет, можно научиться воевать, но привыкнуть к войне невозможно.
(52) Можно только сделать вид, что ты привык, и некоторые очень хорошо делают этот вид, а другие не умеют его делать и, наверное, никогда не сумеют.
(53) Кажется, он, Синцов, умеет делать этот вид, а что проку в том?
(54) Вот пригрело солнышко, небо синее, и самолеты летят куда-то не сюда, и пушки стреляют не сюда, и он идет, и ему так хочется жить, так хочется жить, что прямо хоть упади на землю и заплачь и жадно попроси еще день, два, неделю вот такой безопасной тишины, чтобы знать, что, пока она длится, ты не умрешь…
(По К.М. Симонову)