Что такое война? Какие чувства испытывают люди на фронте и в тылу? Может ли человек привыкнуть к жизни на войне? Именно на эти вопросы отвечает К. М. Симонов, поднимая проблему приспособления человека к жизни на войне.
Задумываясь над этим, автор рассказывает нам, что герой «сам пытается приучить себя к этой жизни», но из этого «ничего не выходит». Писатель доказывает читателю, насколько трудно сохранять рассудок на войне. По мнению К. М. Симонова, бесполезно пытаться приспособиться к войне, потому что себя не обмануть. Без внутреннего спокойствия все попытки тщетны, и человек, побывавший на войне, уже не сможет жить как прежде.
Также важен эпизод, в котором К. М. Симонов пишет о Синцове «ему так хочется жить», что «хоть упади на землю и заплачь и жадно попроси еще день, два, неделю вот такой безопасной тишины». Автор, противопоставляя характеры Леонидова и Синцова, показывает нам, насколько отличается восприятие войны у этих людей. Синцов делает вид, что привык, а Леонидов не может смириться с жестокостью и несправедливостью этого тяжелого времени. Он считает, что на войне нет правил и, если он не смог справиться со своей ненавистью и убил немца, то наказывать за это бессмысленно. Они оба схожи тем, что в минуты тишины и покоя возвращаются в мирное время как из небытия, и наслаждаются хотя бы этими крупицами «нормальной человеческой обстановки».
Оба примера, дополняя друг друга, показывают нам, что война — это ужасное время, к которому приспособиться невозможно. Можно забыть о ней только на время, закрыв глаза, но когда откроешь их, поймешь, что нормальной жизни уже не будет.
Авторская позиция состоит в том, что как бы человек ни старался привыкнуть к войне, и как бы его не заставляли, у него это не получится. Для солдата - радость на минуту забыть обо всех ужасах, происходящих с его товарищами, и вспомнить родной дом, близких, возвратиться в мирное время.
Я полностью согласна с мнением К. М. Симонова и считаю, что жить с постоянным чувством страха и при этом сохранять самообладание очень тяжело. В доказательство моей позиции хочу привести роман-эпопею Л. Н. Толстого «Война и мир», когда автор рассказывает об Андрее Болконском, который сначала хотел уйти из родного дома и сражаться как настоящий герой, но, побывав на войне и получив ранение, он понял, каким глупым был и как тяжела жизнь солдата. Герой думал, что больше никогда не увидит близких, друзей, но каково было его счастье, когда он узнал, что жив. Вскоре Андрей Болконский обрел своё счастье с любимым человеком, а не как он мечтал — на войне, отстранившись от всех обязанностей семейной жизни.
Подводя итоги сказанному, хочу ещё раз заметить, что нормальная жизнь на войне невозможна, и как не пытаться отгородиться от её жестокости, этого сделать не получится.
- Так тебе и надо! - отозвался Комаров. - А что же, люди старались, "языка" брали, а ты его бьешь! Посмотри, какой стрелок!
- Так я ж его и брал, - возразил Леонидов.
- Не ты один брал.
- Ну ладно, по уху, - сказал Леонидов. - Не будь он комвзвода, он бы у меня покатился! Ладно, пусть, - повторил он. - Но он же еще пригрозил: в другой раз повторить - расстреляю! Это как понимать?
- А так и понимать: не бей "языка", - снова наставительно сказал Комаров. - А как понимать, что меня еще старший политрук тягал? Он мне про "языка" не говорил. Он говорит: "Раз пленный, то вообще не имеешь права... Какое твое право!" - он мне говорит. А это, - Леонидов упер палец в газету так, что прорвал ее, - а это я имею право читать? Или не имею? Я в газете своими глазами все это вижу, как людям головы рубят! А мне по уху? Да?
Он замолчал, ожидая, что ему кто-нибудь ответит. Но ему никто не ответил, и он стал читать дальше, повысив голос против прежнего:
- "В деревне Макеево командир роты связи тов. Мочалов и политрук роты тов.Губарев обнаружили зверски истерзанные трупы красноармейцев Ф.И.Лапенко, С.Д.Сопова, Ф.С.Фильченко. Фашисты надругались над ранеными, выкололи у них глаза, отрезали носы и перерезали горло..." - Он снова оторвался от газеты. - Для чего нам про это пишут? А, младший сержант?
- Чтоб злей были.
- Я и так чересчур злой!
- А "языка" все равно не трогай, - отозвался Комаров, любивший бить в одну точку. - Раз взял, значит, взял.
- Чересчур вы добрые, погляжу я на вас! - зло сказал Леонидов.
Синцов отложил бритву. Последние слова Леонидова рассердили его.
- А ты нам свою злость в глаза не суй! Подожди... - хлопнул он по колену, видя, что Леонидов собирается прервать его. - Ты злой! А сколько фашистов у тебя на счету? Кроме того пленного, два? А Комаров добрый, у него четверо!
Когда он в первый раз выходил из землянки умываться, это не бросилось ему в глаза, а сейчас он внезапно заметил всю красоту природы в этот солнечный зимний день: и на редкость синее небо, и белизну нападавшего за ночь снега, и черные тени стволов, и даже треугольник самолетов, летевших так высоко, что их далекое, тонкое пение не казалось опасным.
Только что в блиндаже они спорили между собой о войне и смерти, о том, как убивать людей, и о том, можно ли при этом быть добрым и злым...
А сейчас он шел к развалинам барского дома по залитой солнцем и разлинованной тенями стволов сосновой аллее и думал, как, в сущности, плохо приспособлен человек к той жизни, которая называется войной. Он и сам пытается приучить себя к этой жизни, и другие заставляют его приучиться к ней, и все равно из этого ровным счетом ничего не выходит, если иметь в виду не поведение человека, на котором постепенно начинает сказываться время, проведенное на войне, а его чувства и мысли в минуту отдыха и тишины, когда он, закрыв глаза, может, словно из небытия, мысленно возвратиться в нормальную человеческую обстановку...
Нет, можно научиться воевать, но привыкнуть к войне невозможно. Можно только сделать вид, что ты привык, и некоторые очень хорошо делают этот вид, а другие не умеют его делать и, наверное, никогда не сумеют. Кажется, он, Синцов, умеет делать этот вид, а что проку в том? Вот пригрело солнышко, небо синее, и самолеты летят куда-то не сюда, и пушки стреляют не сюда, и он идет, и ему так хочется жить, так хочется жить, что прямо хоть упади на землю и заплачь и жадно попроси еще день, два, неделю вот такой безопасной тишины, чтобы знать, что, пока она длится, ты не умрешь...