(1) ... Мама, мама!
(2) Я помно руки твои с того мгновения, как я стал сознавать себя на свете.
(3) 3а лето их всегда покрывал загар, он уже не отходил и зимой, - он был такой нежный, ровный, только чуть-чуть темнее на жилочках.
(4) А может быть, они были и грубее, руки твои, - ведь им столько выпало работы в жизни, - но они все. гла казались мне такими нежными, и я так любил целоваль их прямо в тёмные жилочки.
(5) Да, с того самого мгновения, как я стал сознавать себя, и до по-следней минуты, когда ты в изнеможении, тихо в последний раз поло-жила мне голову на грудь, провожая в тяжёлый путь жизни, я всегда помню руки твои в работе.
(6) Я помню твои руки, несгибающиеся, красные, залубеневшие от студёной воды в проруби, где ты полоскала бельё, когда мы жили одни, - казалось, совсем одни на свете, - и помню, как незаметно могли руки твои вынуть занозу из пальца у сына и как они мгновенно продевали нитку в иголку, когда ты шила и пела - пела только для себя и для меня.
(7) Потому что нет ничего на свете, чего бы они погну-шались!
(8) Но больше всего запомнил я, как нежно гладили они, руки твои, чуть шершавые и такие тёплые и прохладные, как они гладили мой волосы, и шею, и грудь, когда я в полусознании лежал в постели.
(9) И, когда бы я ни открыл глаза, ты была всегда возле меня, и ночник горел в комнате, и ты глядела на меня своими запавшими очами, будто из тымы, сама вся тихая и светлая, будто в ризах.
(10) Я целую чистые, святые руки твои!
(11) Оглянись же и ты, юноша, мой друг, оглянись, как я, и скажи, кого ты обижал в жизни больше, чем мать,
- не от меня ли, не от тебя, не от него, не от наших ли неудач, ошибок и не от нашего ли горя седеют наши матери?
(12) А ведь придёт час, когда мучительным упрёком сердцу обернётся всё это у материнской могилы.
(13) Мама, мама!..
(14) Прости меня, потому что ты одна, только ты одна на свете можешь прощать, положи на голову руки, как в детстве, и прости..