(1) Больше всего на свете я любил музыку, больше всех в ней - Скрябина.
(2) Музыкально лепетать я стал незадолго до первого с ним знакомства.
(3) К его возвращенью я был учеником одного поныне здравствующего композитора.
(4) Мне оставалось еще только пройти оркестровку.
(5) Говорили всякое, впрочем, важно лишь то, что, если бы говорили и противное, все равно жизни вне музыки я себе не представлял.
(6) Но у меня не было абсолютного слуха.
(7) Так называется способность узнавать высоту любой произвольно взятой ноты.
(8) Отсутствие качества, ни в какой связи с общею музыкальностью не стоящего, но которым в полной мере обладала моя мать, не давало мне покоя.
(9) Если бы музыка была мне поприщем, как казалось со стороны, я бы этим абсолютным слухом не интересовался.
(10) Я знал, что его нет у выдающихся современных композиторов, и, как думают, может быть, и Вагнер, и Чайковский были его лишены.
(11) Но музыка была для меня культом, то есть той разрушительной точкой, в которую собиралось всё, что было самого суеверного и самоотречённого во мне, и потому всякий раз, как за каким-нибудь вечерним вдохновеньем окрылялась моя воля, я утром спешил унизить её, вновь и вновь вспоминая о названном недостатке.
(12) Тем не менее у меня было несколько серьезных работ.
(13) Теперь их предстояло показать моему кумиру.
(14) Устройство встречи, столь естественной при нашем знакомстве домами, я воспринял с обычной крайностью.
(15) Первую вещь я играл ещё с волнением, вторую - почти справясь с ним, третью - поддавшись напору нового и непредвиденного.
(16) Случайно взгляд мой упал на слушавшего.
(17) Следуя постепенности исполнения, он сперва поднял голову, потом – брови, наконец, весь расцветши, поднялся и сам и, сопровождая изменения мелодии неуловимыми изменениями улыбки, поплыл ко мне по её ритмической перспективе.
(18) Всё это ему нравилось.
(19) Я поспешил кончить.
(20) Он сразу пустился уверять меня, что о музыкальных способностях говорить нелепо, когда налицо несравненно большее, и мне в музыке дано сказать своё слово.
(21) В ссылках на промелькнувшие эпизоды он подсел к роялю, чтобы повторить один, наиболее его привлекший.
(22) Оборот был сложен, я не ждал, чтобы он воспроизвел его в точности, но произошла другая неожиданность, он повторил его не в той тональности, и недостаток, так меня мучивший все эти годы, брызнул из-под его рук, как его собственный.
(23) Полагаясь на превратность гаданья, я задумал надвое.
(24) Если на признанье он возразит мне: "Боря, но ведь этого нет и у меня", тогда - хорошо, тогда, значит, не я навязываюсь музыке, а она сама суждена мне.
(24) Если же речь в ответ зайдёт о Вагнере и Чайковском, о настройщиках и так далее, - но я уже приступал к тревожному предмету и, перебитый на полуслове, уже глотал в ответ:
(25) "Абсолютный слух?
(26) После всего, что я сказал вам?
(27) А Вагнер?
(28) А Чайковский?
(29) А сотни настройщиков, которые наделены им?"
(30) Он говорил о вреде импровизации, о том, когда, зачем и как надо писать.
(31) Он справился о моём образовании и, узнав, что я избрал юридический факультет за его легкость, посоветовал немедленно перевестись на философское отделение историко-филологического, что я на другой день и исполнил.
(32) Пока он говорил, я думал о происшедшем.
(33) Сделки своей с судьбою я не нарушал.
(34) О худом выходе загаданного помнил.
(35) Развенчивала ли эта случайность моего кумира?
(36) Нет, никогда, - с прежней высоты она подымала его на новую.
(37) Отчего он отказал мне в том простейшем ответе, которого я так ждал?
(38) Это его тайна.
(39) Когда-нибудь, когда уже будет поздно, он подарит меня этим упущенным признаньем.
(40) Как одолел он в юности свои сомненья?
(41) Это тоже его тайна, она-то и возводит его на новую высоту.
(42) Я шел переулками, чаще надобности переходя через дорогу.
(43) Совершенно без моего ведома во мне таял и надламывался мир, еще накануне казавшийся навсегда прирожденным.
(44) Я шел, с каждым поворотом все больше прибавляя шагу, и не знал, что в эту ночь уже рву с музыкой. (По Б.Л. Пастернаку*)