(1)В юности, в начале творческого пути, у поэта иногда вдруг получаются такие перлы искусства, которые изумляют всех.
(2)Потом он приобретает опыт, становится мастером, постигает законы композиции, архитектоники, гармонии и дисгармонии, обогащается целым арсеналом средств и профессиональных секретов.
(3)И вот, вооружившись всем этим, он всю жизнь пытается сознательно достичь той же высоты, которая в юности далась ему как бы случайно.
(4)Можно исследовать химический состав, технологию производства, рецепты, тайны мастерства и все точно узнать: почему фарфоровая чашка звенит красиво и ярко, а просто глиняная издает глухой звук.
(5)Но мы никогда не узнаем – почему одни фразы, стихотворные строки, строфы бывают звонкими, а другие глухими.
(6)Дело вовсе не в глухих согласных, шипящих, закрытых и открытых звуках. (7)Каждое слово без исключения может звенеть, будучи поставленным на свое место. (8)Слова одни и те же, но в одном случае из них получается фарфор, бронза, медь, а в другом случае – сырая клеклая глина.
(9)Один поет, а другой хрипит. (10)Один чеканит, другой мямлит. (11)Одна строка как бы светится изнутри, другая тускла и даже грязна. (12)Одна похожа на драгоценный камень, другая – на комок замазки.
(13)Почему герои «Мертвых душ» вот уже стольким поколениям читателей кажутся удивительно яркими, выпуклыми, живыми? (14)Ни во времена Гоголя, ни позже, я думаю, нельзя было встретить в чистом виде ни Собакевича, ни Ноздрева, ни Плюшкина. (15)Дело в том, что в каждом из гоголевских героев читатель узнает… (16)Себя! (17)Характер человеческий очень сложен. (18)Он состоит из множества склонностей. (19)Гоголь взял одного нормального человека (им мог быть и сам Гоголь), расщепил его на склонности, а потом из каждой склонности, гиперболизировав ее, создал самостоятельного героя. (20)В зародышевом состоянии живут в каждом из нас и склонность к бесплодному мечтательству, и склонность к хвастовству, и склонность к скопидомству, хотя в сложной совокупности характера никто из нас не Манилов, не Ноздрев, не Плюшкин. (21)Но они нам очень понятны и, если хотите, даже близки.
(22)Однажды я ночевал в коренном дагестанском ауле.
(23)Днём, пока мы суетились и разговаривали, обедали и пели песни, ничего не было слышно, кроме обыкновенных для аула звуков: крик осла, скрип и звяканье, смех детей, пенье петуха, шум автомобиля и вообще дневной шум, когда не отличаешь один звук от другого и не обращаешь на шум внимания, хотя бы потому, что и сам принимаешь участие в его создании.
(24)Потом я лег спать, и мне начал чудиться шум реки. (25)Чем тише становилось на улице, тем громче шумела река. (26)Постепенно она заполнила всю тишину, и ничего в мире кроме нее не осталось. (27)Властно, полнозвучно, устойчиво шумела река, которой днем не было слышно нигде поблизости, Утром, когда мир снова наполнился криками петуха, скрипом колеса, громыханием грузовика и нашим собственным разговором о всякой ерунде, я спросил у жителей аула и узнал всё же, что река мне не приснилась, она действительно существует в дальнем ущелье за горой, только днем её не слышно.
(28)Каково же художнику сквозь повседневную суету жизни прислушиваться к постоянно существующему в нем самом и в мире, но не постоянно слышимому голосу откровения?
(По В. А. Солоухину)