(1)В кабинете редактора большой либеральной газеты «Слово народа» шло чрезвычайное редакционное заседание.
(2)Редактор, седой и румяный, английской повадки мужчина, говорил чеканным голосом, — слово к слову, — одну из своих замечательных речей, которая должна была и на самом деле дала линию поведения всей либеральной печати. (3)— Сложность нашей задачи в том, что, не отступая ни шагу от оппозиции царской власти, мы должны перед лицом опасности, грозящей целостности Российского государства, подать руку этой власти. (4)Наш жест должен быть честным и открытым. (5)Нет сомнения, что война не может продолжаться долее трех-четырёх месяцев, и какой бы ни был её исход, — мы с гордо поднятой головой скажем царскому правительству: в тяжёлый час мы были с вами, теперь мы потребуем вас к ответу… (6)Один из старейших членов редакции — Белосветов, пишущий по земскому вопросу, не выдержав, воскликнул вне себя: — Воюет царское правительство, при чем здесь мы и протянутая рука? (7)Пускай цари ломают себе шеи, — мы только выиграем. (8)С трудом восстановив порядок, редактор разъяснил, что на основании циркуляра о военном положении военная цензура закроет газету за малейший выпад против правительства и будут уничтожены зачатки свободного слова, в борьбе за которое положено столько сил. (9)Антошке Арнольдову поручили отдел военной цензуры. (10)Он под горячую руку взял аванс и на лихаче «запустил» по Невскому в Главный штаб.
(11)Заведующий отделом печати, полковник Генерального штаба Солнцев, принял в своём кабинете Антошку Арнольдова и учтиво выслушал его, глядя в глаза ясными, выпуклыми, веселыми глазами. (12)Антошка приготовился встретить какого-нибудь чудо-богатыря, — багрового, с львиным лицом генерала, — бича свободной прессы, но перед ним сидел изящный, воспитанный человек и не хрипел, и не рычал басом, и ничего не готовился давить и пресекать, — всё это плохо вязалось с обычным представлением о царских наемниках. (13)— Я не сомневаюсь, полковник, что к Новому году русские войска будут в Берлине, но редакцию интересуют главным образом некоторые частные вопросы… (14)Полковник Солнцев учтиво перебил: — Мне кажется, что русское общество недостаточно уясняет себе размеры настоящей войны. (15)Конечно, я не могу не приветствовать ваше прекрасное пожелание нашей доблестной армии войти в Берлин, но опасаюсь, что сделать это труднее, чем вы думаете. (16)Я, со своей стороны, полагаю, что важнейшая задача прессы в настоящий момент — подготовить общество к мысли об очень серьёзной опасности, грозящей нашему государству, а также о чрезвычайных жертвах, которые мы все должны принести. (17)— Я понимаю, что чувство патриотизма среди некоторых кругов несколько осложнено.
(18)Но опасность настолько серьёзна, что — я уверен — все споры и счёты будут отложены до лучшего времени.
(19)Российская империя даже в двенадцатом году не переживала столь острого момента. (20)Вот всё, что я хотел бы, чтобы вы отметили. (21)Затем нужно привести в известность, что имеющиеся в распоряжении правительства военные лазареты не смогут вместить всего количества раненых.
(22)Поэтому и с этой стороны обществу нужно быть готовым к широкой помощи… (23)— Простите, полковник, я не понимаю, какое же может быть количество раненых? (24)Солнцев опять высоко поднял брови: — Мне кажется, в ближайшие недели нужно ожидать тысяч двести пятьдесят — триста. (25)Антошка Арнольдов проглотил слюну, записал цифры и спросил совсем уже почтительно: — Сколько же нужно считать убитых в таком случае? (26)— Обычно мы считаем от пяти до десяти процентов от количества раненых. (27)— Ага, благодарю вас.
(28)Солнцев поднялся, Антошка быстро пожал ему руку и, растворяя дубовую дверь, столкнулся с входившим Атлантом, чахоточным, взлохмаченным журналистом в помятом пиджаке, уже со вчерашнего дня не пившим водки.
(29)— Полковник, я к вам насчет войны, — проговорил Атлант, прикрывая ладонью грязную грудь рубахи. (30)— Ну, как, — скоро берем Берлин?
(По А. Н. Толстому)