(1) В кабинете редактора большой либеральной газеты «Слово народа» шло чрезвычайное редакционное заседание.
(2) Редактор, седой и румяный, английской повадки мужчина, говорил чеканным голосом, — слово к слову, — одну из своих замечательных речей, которая должна была и на самом деле дала линию поведения всей либеральной печати.
(3) —
…Сложность нашей задачи в том, что, не отступая ни шагу от оппозиции царской власти, мы должны перед лицом опасности, грозящей целостности Российского государства, подать руку этой власти.
(4) Наш жест должен быть честным и открытым.
(5) Нет сомнения, что война не может продолжаться долее трех-четырех месяцев, и какой бы ни был ее исход, — мы с гордо поднятой головой скажем царскому правительству: в тяжелый час мы были с вами, теперь мы потребуем вас к ответу…
(6) Один из старейших членов редакции — Белосветов, пишущий по земскому вопросу, не выдержав, воскликнул вне себя: — Воюет царское правительство, при чем здесь мы и протянутая рука?
(7) Пускай цари ломают себе шеи, — мы только выиграем.
(8) С трудом восстановив порядок, редактор разъяснил, что на основании циркуляра о военном положении военная цензура закроет газету за малейший выпад против правительства и будут уничтожены зачатки свободного слова, в борьбе за которое положено столько сил.
(9) Антошке Арнольдову поручили отдел военной цензуры.
(10) Он под горячую руку взял аванс и на лихаче «запустил» по Невскому в Главный штаб.
(11) Заведующий отделом печати, полковник Генерального штаба
Солнцев, принял в своем кабинете Антошку Арнольдова и учтиво выслушал его, глядя в глаза ясными, выпуклыми, веселыми глазами.
(12) Антошка приготовился встретить какогонибудь чудо-богатыря, — багрового, с львиным лицом генерала, — бича свободной прессы, но перед ним сидел изящный, воспитанный человек и не хрипел, и не рычал басом, и ничего не готовился давить и пресекать, — все это плохо вязалось с обычным представлением о царских наемниках.
(13) — Я не сомневаюсь, полковник, что к Новому году русские войска будут в Берлине, но редакцию интересуют главным образом некоторые частные вопросы…
(14) Полковник
Солнцев учтиво перебил: — Мне кажется, что русское общество недостаточно уясняет себе размеры настоящей войны.
(15) Конечно, я не могу не приветствовать ваше прекрасное пожелание нашей доблестной армии войти в
Берлин, но опасаюсь, что сделать это труднее, чем вы думаете.
(16) Я, со своей стороны, полагаю, что важнейшая задача прессы в настоящий момент — подготовить общество к мысли об очень серьезной опасности, грозящей нашему государству, а также о чрезвычайных жертвах, которые мы все должны принести.
(17) — Я понимаю, что чувство патриотизма среди некоторых кругов несколько осложнено.
(18) Но опасность настолько серьезна, что — я уверен — все споры и счеты будут отложены до лучшего времени.
(19) Российская империя даже в двенадцатом году не переживала столь острого момента.
(20) Вот все, что я хотел бы, чтобы вы отметили.
(21) Затем нужно привести в известность, что имеющиеся в распоряжении правительства военные лазареты не смогут вместить всего количества раненых.
(22) Поэтому и с этой стороны обществу нужно быть готовым к широкой помощи…
(23) — Простите, полковник, я не понимаю, какое же может быть количество раненых?
(24) Солнцев опять высоко поднял брови: — Мне кажется, в ближайшие недели нужно ожидать тысяч двести пятьдесят — триста.
(25) Антошка
Арнольдов проглотил слюну, записал цифры и спросил совсем уже почтительно: — Сколько же нужно считать убитых в таком случае?
(26) — Обычно мы считаем от пяти до десяти процентов от количества раненых.
(27) — Ага, благодарю вас.
(28) Солнцев поднялся, Антошка быстро пожал ему руку и, растворяя дубовую дверь, столкнулся с входившим
Атлантом, чахоточным, взлохмаченным журналистом в помятом пиджаке, уже со вчерашнего дня не пившим водки.
(29) — Полковник, я к вам насчет войны, — проговорил Атлант, прикрывая ладонью грязную грудь рубахи.
(30) — Ну, как, — скоро берем Берлин?
(31) А.Н. Толстой
По Толстому А. Н.