В чем заключается своеобразие творческой личности? Эту сложную и многогранную проблему поднимает Юрий Иосифович Коваль в предложенном тексте, посвященном Корнею Чуковскому. Позиция автора заключается в том, что своеобразие творческой личности проявляется в удивительном сочетании внешней легкости, иронии и глубокой внутренней требовательности к себе, в способности видеть необычное в обыденном и быть при этом «царем» своего мира, не теряя связи с реальностью. Коваль показывает, что Чуковский — это человек, в котором уживаются «резкий ум критика и доброе сердце сказочника», и именно этот синтез делает его личность неповторимой.
Чтобы обосновать эту мысль, обратимся к примерам из текста. Коваль повествует о прогулке с Корнеем Ивановичем, во время которой Чуковский, несмотря на запрет врачей говорить на морозе, увлеченно общается. Когда его прерывают замечанием: «Корней Иванович, – а ведь врачи вам запретили много говорить на морозе», он отвечает: «Ну и что? Я не вижу здесь врачей». А затем, демонстрируя свое неиссякаемое творческое начало, останавливается и, «слегка поклонившись заваленной снегом сосне, густо сказал: – Слушай, Дерево!» Этот пример свидетельствует о том, что для Чуковского потребность в общении, в живом слове и игре сильнее внешних ограничений. Он не просто нарушает запрет, он превращает обыденную ситуацию в маленький спектакль, одушевляя природу и утверждая свою власть над миром через иронию и поэзию.
Другой, не менее важный пример-иллюстрация связан с эпизодом, когда Коваль рисует портрет Чуковского и просит модель оценить рисунок. Чуковский, взглянув на третий, самый «старательный» набросок, твердо говорит: «Это надо уничтожить». На недоумение автора, что рисунок якобы «не похож» или «в нем нет крови», Чуковский отвечает: «Слишком много». Приведенный пример-иллюстрация говорит о том, что Чуковский не приемлет фальши и излишнего старания, которое убивает живое начало в искусстве. Для него важна не внешняя похожесть или тщательность, а внутренняя правда, та самая «кровь», которая должна быть в меру. Этот эпизод раскрывает требовательность и бескомпромиссность мастера, его нежелание потакать комплиментам.
Эти два примера-иллюстрации находятся в отношениях дополнения. Если первый пример показывает Чуковского как легкого, ироничного, открытого миру «царя джунглей», который шутит с сосной и нарушает запреты, то второй дополняет этот образ строгой стороной: этот же человек, обладающий властью, умеет безжалостно отвергнуть работу, если чувствует в ней фальшь. В первом случае мы видим внешнее проявление творческой свободы, во втором — ее внутренний, требовательный стержень. Именно благодаря этому противопоставлению (дополнению) формируется правильное представление о том, что своеобразие творческой личности заключается не в одной какой-то черте, а в сложном единстве, где игривость и критическая строгость неразрывно связаны.
Я согласен с точкой зрения автора. Действительно, подлинная творческая личность всегда многомерна: она не может быть только легкомысленным сказочником или только суровым критиком. Например, в романе Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита» Воланд, будучи воплощением абсолютной власти, обладает и чертами мудрого философа, и ироничного наблюдателя, и строгого судьи. Его личность так же сложна, как и личность Чуковского в изображении Коваля — она не укладывается в одну плоскость. Таким образом, своеобразие творческого человека проявляется в способности сочетать противоречивые черты, не теряя при этом цельности натуры.
Итак, Ю.И. Коваль показывает, что своеобразие творческой личности — это не набор внешних причуд, а глубокое внутреннее единство противоположностей, где вдохновение соседствует с высокой требовательностью, а игра — с серьезностью. Именно такое сочетание позволяет создавать нечто подлинное, будь то стихи, рисунок или просто разговор с деревом.
(4)Корней Иванович шагал впереди меня по узкой тропинке, пробитой в глубоком снегу, я семенил за ним. (5)Вдвоём на тропинке уместиться мы никак не могли.
– (6)Прочитайте же свои стихи, – сказал Корней Иванович, не оборачиваясь.
(7)Положение для чтения стихов было не самым выгодным, даже незавидным, но другого случая почитать Чуковскому свои стихи могло и не представиться, и я начал:
(8)Жили-были лилипуты,
Лилипуты-чудаки!
(9)Ели, пили лилипуты,
Примеряли пиджаки, – продолжал я, стараясь угнаться за Чуковским, –
Лили, лили лилипуты,
Лили, лили лимонад!
– (10)Лимонад? (11)А вы знаете, какой хороший лимонад пил я в Тбилиси?
(12)Чтение стихов несколько прервалось. (13)Я слушал про тбилисский лимонад, по-прежнему семеня за Корнеем Ивановичем.
(14)Прогулка обрастала людьми. (15)Со стороны можно было наблюдать, как небольшая толпа ходит вокруг Корнея Ивановича, сам же он двигается то к своему дому, то к дому творчества писателей, а я иду чуть сбоку, чуть сзади. (16)Лилипуты откипели во мне.
– (17)Ташкент! – громко рассказывал Корней Иванович. – (18)Там в баню рвались, как на концерт Шаляпина: вставали в очередь за семь часов до открытия…
– (19)Корней Иванович, – прервал его кто-то, – а ведь врачи вам запретили много говорить на морозе.
– (20)Ну и что? – сказал Чуковский. – (21)Я не вижу здесь врачей.
– (22)Но всё-таки… надо поберечься!
– (23)Да ведь и рассказать кому-нибудь надо! (24)Ну вас, лучше я дереву расскажу.
(25)Он остановился и, слегка поклонившись заваленной снегом сосне, густо сказал:
– (26)Слушай, Дерево!
(27)Сосна дрогнула; с веток её посыпался сухой снег.
(28)Литераторы с палками отсеялись, разошлись, отпрощались.
(29)Мы с Корнеем Ивановичем остановились у крыльца его д?ма. (30)Я уже понял, что Корней Иванович любит подсмеиваться и над собой, и над окружающими, и поэтому очень его стеснялся, разговаривал с ним невпопад.
– (31)Извините, – сказал я. – (32)Вы странно смеётесь: и зло, и добродушно.
(33)Корней Иванович нахмурился, оглядел меня, сомневаясь, что перед ним такой уж великий знаток разных видов смеха, потом улыбнулся.
– (34)Говорят, что у меня резкий ум критика и доброе сердце сказочника. (35)Понимаете?
(36)Я не знал, понимаю ли я, но кивнул, что понимаю.
(37)К словам Чуковского надо прислушиваться внимательно: в них всегда скрыта ирония. (38)Кажется, хвалит кого-то, ан нет – ругает, вот поругал, ан нет – похвалил.
– (39)Так дочитайте же про лилипутов, самое время.
(40)Я продолжил читать; сбивался. (41)На аллее читалось легче. (42)Выслушав меня, Корней Иванович сказал:
– (43)Лучше быть юным поэтом, подающим надежды, чем старым, не оправдавшим их.
(44)И глянул на меня – глянул странно. (45)Можно бы сказать «зорко», но не совсем так. (46)Он глядел на меня, как будто уже точно, наверняка знал, на что я способен, и даже предвидел всю мою будущую судьбу, даже вот до этого момента, когда я через 20 лет напишу эти строчки.
(47)После обеда с пирожками к Корнею Ивановичу пришла медицинская сестра: она должна была взять кровь на анализ. (48)Пока она готовила пробирки, я показывал Чуковскому свои рисунки. (49)Корней Иванович хмыкал, кивал, иногда говорил: «Ах вот oно что!» или, взглянув на медсестру: «Насчёт крови: в некоторых ваших рисунках она есть, а в некоторых её нет».
(50)Разбираться, в каких рисунках кровь есть, а в каких её нет, мы не стали.
(51)Корней Иванович снял со шкафа оранжевого льва, сделанного, скорей всего, из поролона, на груди у льва висел шнурок.
– (52)Вот смотрите, какая штука, – сказал Чуковский и тут же дёрнул льва за шнурок – лев зарычал и вдруг сказал по-английски:
– (53)Ай эм э риал лайон. (54)Ай эм зе кинг еф джанглз.
– (55)Я настоящий лев! (56)Я царь джунглей! – перевёл Корней Иванович. (57)И тут у Чуковского сделался такой вид, как у царя джунглей, львиный вид, и я окончательно увидел, с кем имею дело. (58)Передо мной был действительный Царь джунглей, и джунгли эти назывались Переделкино – дачный городок писателей. (59)Невиданные сверхсплетения времени и судьбы? окружали Корнея Ивановича, а уж он-то был Царь этих джунглей, и, если выходил пройтись (Лев в валенках), ему приветливо махали палками. (60)И я возгордился, что однажды случайно оказался спутником льва – Царя переделкинских джунглей.
– (61)Извините, Корней Иванович, – совершенно некстати сказал вдруг я, – а нельзя ли мне нарисовать ваш портрет?
(62)Сделав два наброска, я принялся за третий, который пошёл корявей всех, нервно пошёл; и уж очень он был «старательный». (63)Я знал, что рисунок обязательно придётся показать: должна же модель в конце концов увидеть, что там чиркает художник.
– (64)Это надо уничтожить, – твёрдо сказал Чуковский, посмотрев на рисунок.
(65)Я растерялся: такого могучего подхода к делу я от модели никак не ожидал. (66)Царь джунглей!
– (67)Жалко, – сказал я.
– (68)А всё-таки надо.
– (69)Что – не похож? (70)Или в нём нет крови?
– (71)Слишком много.
(72)Я разорвал рисунок и обрывки его выбросил в корзину для бумаг.
– (73)Вот это правильно, – сказал Чуковский. – (74)А помните, как я сказал: «Слушай, Дерево»? (75)Заметили, какое это дерево?
– (76)Сосна.
– (77)Это – не обыкновенная сосна, это – Переделкинская Сосна. (78)Её любят все писатели. (79)Не только я, но и Катаев, однако от Катаева она лишь принимает поклонение, а мне отвечает взаимностью.
– (80)Ещё бы, ведь вы – Царь джунглей.
– (81)Царь джунглей этот лев, – сказал Корней Иванович, кивнув на английскую игрушку.
– (82)Вряд ли, настоящий царь не скажет: «Я – царь джунглей», он скажет: «Слушай, Дерево».
– (83)Да что вы привязались к этому дереву? – Корней Иванович слегка на меня рассердился. (84)Львиные возможности обозначились в его взоре. (85)Пора мне было откланяться.
– (86)А о рисунке не жалейте, – сказал Корней Иванович, пожимая мне руку. – (87)Он не получился.
– (88)У меня есть ещё два, – сказал всё-таки я. – (89)Чуковский задумался, оглядел меня и мою папку.
– (90)Запасливый, – сказал наконец он, но не стал требовать, чтоб я раскрыл папку. – (91)Что ж… (92)Художник должен что-то иметь в папке, в записной книжке, а главное, здесь, – и он стукнул пальцем в поролоновый лоб английского льва.
(93)На этом я хочу закончить рассказ о Корнее Чуковском, которого слушал однажды вместе с деревом. (94)Я рассказал, что мог. (95)Есть, конечно, ещё кое-что в папке, да ведь глупо всё из неё вынимать.
(По Ю.И. Ковалю*)
* Юрий Иосифович Коваль (1938—1995) — русский советский писатель, поэт, сценарист, художник.