(1) Корней Иванович был в огромных валенках.
(2) Я таких никогда не видывал.
(3) Валенки, наверно, валяли на заказ, специально для него.
(4) Корней Иванович шагал впереди меня по узкой тропинке, пробитой в глубоком снегу, я семенил за ним.
(5) Вдвоём на тропинке уместиться мы никак не могли.
–
(6) Прочитайте же свои стихи, – сказал Корней Иванович, не оборачиваясь.
(7) Положение для чтения стихов было не самым выгодным, даже незавидным, но другого случая почитать Чуковскому свои стихи могло и не представиться, и я начал:
(8) Жили-были лилипуты,
Лилипуты-чудаки!
(9) Ели, пили лилипуты,
Примеряли пиджаки, – продолжал я, стараясь угнаться за Чуковским, –
Лили, лили лилипуты,
Лили, лили лимонад!
–
(10) Лимонад?
(11) А вы знаете, какой хороший лимонад пил я в Тбилиси?
(12) Чтение стихов несколько прервалось.
(13) Я слушал про тбилисский лимонад, по-прежнему семеня за Корнеем Ивановичем.
(14) Прогулка обрастала людьми.
(15) Со стороны можно было наблюдать, как небольшая толпа ходит вокруг Корнея Ивановича, сам же он двигается то к своему дому, то к дому творчества писателей, а я иду чуть сбоку, чуть сзади.
(16) Лилипуты откипели во мне.
–
(17) Ташкент! – громко рассказывал Корней Иванович. –
(18) Там в баню рвались, как на концерт Шаляпина: вставали в очередь за семь часов до открытия…
–
(19) Корней Иванович, – прервал его кто-то, – а ведь врачи вам запретили много говорить на морозе.
–
(20) Ну и что? – сказал Чуковский. –
(21) Я не вижу здесь врачей.
–
(22) Но всё-таки… надо поберечься!
–
(23) Да ведь и рассказать кому-нибудь надо!
(24) Ну вас, лучше я дереву расскажу.
(25) Он остановился и, слегка поклонившись заваленной снегом сосне, густо сказал:
–
(26) Слушай, Дерево!
(27) Сосна дрогнула; с веток её посыпался сухой снег.
(28) Литераторы с палками отсеялись, разошлись, отпрощались.
(29) Мы с Корнеем Ивановичем остановились у крыльца его д?ма.
(30) Я уже понял, что Корней Иванович любит подсмеиваться и над собой, и над окружающими, и поэтому очень его стеснялся, разговаривал с ним невпопад.
–
(31) Извините, – сказал я. –
(32) Вы странно смеётесь: и зло, и добродушно.
(33) Корней Иванович нахмурился, оглядел меня, сомневаясь, что перед ним такой уж великий знаток разных видов смеха, потом улыбнулся.
–
(34) Говорят, что у меня резкий ум критика и доброе сердце сказочника.
(35) Понимаете?
(36) Я не знал, понимаю ли я, но кивнул, что понимаю.
(37) К словам Чуковского надо прислушиваться внимательно: в них всегда скрыта ирония.
(38) Кажется, хвалит кого-то, ан нет – ругает, вот поругал, ан нет – похвалил.
–
(39) Так дочитайте же про лилипутов, самое время.
(40) Я продолжил читать; сбивался.
(41) На аллее читалось легче.
(42) Выслушав меня, Корней Иванович сказал:
–
(43) Лучше быть юным поэтом, подающим надежды, чем старым, не оправдавшим их.
(44) И глянул на меня – глянул странно.
(45) Можно бы сказать «зорко», но не совсем так.
(46) Он глядел на меня, как будто уже точно, наверняка знал, на что я способен, и даже предвидел всю мою будущую судьбу, даже вот до этого момента, когда я через 20 лет напишу эти строчки.
(47) После обеда с пирожками к Корнею Ивановичу пришла медицинская сестра: она должна была взять кровь на анализ.
(48) Пока она готовила пробирки, я показывал Чуковскому свои рисунки.
(49) Корней Иванович хмыкал, кивал, иногда говорил: «Ах вот oно что!» или, взглянув на медсестру: «Насчёт крови: в некоторых ваших рисунках она есть, а в некоторых её нет».
(50) Разбираться, в каких рисунках кровь есть, а в каких её нет, мы не стали.
(51) Корней Иванович снял со шкафа оранжевого льва, сделанного, скорей всего, из поролона, на груди у льва висел шнурок.
–
(52) Вот смотрите, какая штука, – сказал Чуковский и тут же дёрнул льва за шнурок – лев зарычал и вдруг сказал по-английски:
–
(53) Ай эм э риал лайон.
(54) Ай эм зе кинг еф джанглз.
–
(55) Я настоящий лев!
(56) Я царь джунглей! – перевёл Корней Иванович.
(57) И тут у Чуковского сделался такой вид, как у царя джунглей, львиный вид, и я окончательно увидел, с кем имею дело.
(58) Передо мной был действительный Царь джунглей, и джунгли эти назывались Переделкино – дачный городок писателей.
(59) Невиданные сверхсплетения времени и судьбы? окружали Корнея Ивановича, а уж он-то был Царь этих джунглей, и, если выходил пройтись (Лев в валенках), ему приветливо махали палками.
(60) И я возгордился, что однажды случайно оказался спутником льва – Царя переделкинских джунглей.
–
(61) Извините, Корней Иванович, – совершенно некстати сказал вдруг я, – а нельзя ли мне нарисовать ваш портрет?
(62) Сделав два наброска, я принялся за третий, который пошёл корявей всех, нервно пошёл; и уж очень он был «старательный».
(63) Я знал, что рисунок обязательно придётся показать: должна же модель в конце концов увидеть, что там чиркает художник.
–
(64) Это надо уничтожить, – твёрдо сказал Чуковский, посмотрев на рисунок.
(65) Я растерялся: такого могучего подхода к делу я от модели никак не ожидал.
(66) Царь джунглей!
–
(67) Жалко, – сказал я.
–
(68) А всё-таки надо.
–
(69) Что – не похож?
(70) Или в нём нет крови?
–
(71) Слишком много.
(72) Я разорвал рисунок и обрывки его выбросил в корзину для бумаг.
–
(73) Вот это правильно, – сказал Чуковский. –
(74) А помните, как я сказал: «Слушай, Дерево»?
(75) Заметили, какое это дерево?
–
(76) Сосна.
–
(77) Это – не обыкновенная сосна, это – Переделкинская Сосна.
(78) Её любят все писатели.
(79) Не только я, но и Катаев, однако от Катаева она лишь принимает поклонение, а мне отвечает взаимностью.
–
(80) Ещё бы, ведь вы – Царь джунглей.
–
(81) Царь джунглей этот лев, – сказал Корней Иванович, кивнув на английскую игрушку.
–
(82) Вряд ли, настоящий царь не скажет: «Я – царь джунглей», он скажет: «Слушай, Дерево».
–
(83) Да что вы привязались к этому дереву? – Корней Иванович слегка на меня рассердился.
(84) Львиные возможности обозначились в его взоре.
(85) Пора мне было откланяться.
–
(86) А о рисунке не жалейте, – сказал Корней Иванович, пожимая мне руку. –
(87) Он не получился.
–
(88) У меня есть ещё два, – сказал всё-таки я. –
(89) Чуковский задумался, оглядел меня и мою папку.
–
(90) Запасливый, – сказал наконец он, но не стал требовать, чтоб я раскрыл папку. –
(91) Что ж…
(92) Художник должен что-то иметь в папке, в записной книжке, а главное, здесь, – и он стукнул пальцем в поролоновый лоб английского льва.
(93) На этом я хочу закончить рассказ о Корнее Чуковском, которого слушал однажды вместе с деревом.
(94) Я рассказал, что мог.
(95) Есть, конечно, ещё кое-что в папке, да ведь глупо всё из неё вынимать.
(По Ю.И. Ковалю)
Авторская позиция по проблеме: особенность творческого мышления заключается в нестандартности, гибкости, широте, в способности видеть суть людей, явлений и вещей и раскрывать её другим.
По Коваль Ю.И.