В чем заключается сила и уникальность таланта великого артиста? Именно эту проблему поднимает Леонид Николаевич Андреев в своем очерке о Федоре Ивановиче Шаляпине. Автор размышляет о природе исполнительского мастерства, о способности певца перевоплощаться и давать жизнь уже существующим образам. Позиция писателя ясна: Шаляпин — не просто талантливый певец, а художник огромной силы, который силой своего дара преодолевает границы времени, пространства и культуры, оживляя то, что без него осталось бы безжизненной формой.
Чтобы обосновать свою точку зрения, Андреев сначала описывает поразительные превращения, происходящие с лицом и обликом певца. Он пишет: «Из-за добродушно и мягко очерченной физиономии вятского мужика на меня глядит сам Мефистофель со всею колючестью его черт и сатанинского ума, со всей его дьявольской злобой и таинственной недосказанностью». Далее автор показывает, как на смену Мефистофелю приходит «величаво-скорбный образ царя Бориса», а за ним — «злобно шипящий царь Иван», «сурово-прекрасный и дикий Олоферн» и Еремка. Этот пример-иллюстрация свидетельствует о том, что Шаляпин способен не просто изображать, а буквально перевоплощаться в самых разных персонажей — от дьявола до крестьянина, от тирана до комического героя. Автор подчеркивает, что это не механическое переодевание, а глубокое проникновение в суть каждой личности, достигаемое колоссальным талантом.
Кроме того, Андреев акцентирует внимание на творческой роли Шаляпина как оживителя. Он приводит развернутую метафору: «Допустим такой случай: вылепивши из глины человека, Творец позабыл бы вдохнуть в него жизнь – получилась бы глиняная фигура со всеми атрибутами и потенциями человека, но не человек. И много или мало сделал бы тот, кто дал бы жизнь неподвижной глине? Именно это и делает Шаляпин – он дает жизнь прекрасным глиняным и мраморным статуям». Автор поясняет: «Давно существуют «Псковитянка» и Иван Грозный, и многие любовались им, – а живым не видел его никто, пока не явился Шаляпин». Этот пример-иллюстрация говорит о том, что без исполнителя высшего уровня даже гениальное произведение остается лишь мертвой формой. Шаляпин же вносит в него дыхание жизни, превращая ноты и слова в живую человеческую историю.
Смысловая связь между приведенными примерами — дополнение. Первый пример показывает внешнее проявление таланта — удивительную способность к перевоплощению, когда одно лицо вмещает множество личностей. Второй пример раскрывает глубинную суть этого дара: Шаляпин не просто играет роли, он оживляет их, делает их реальными, настоящими. В первом примере мы видим процесс — как преображается артист, во втором — результат — как оживает искусство. Именно благодаря этому дополнению формируется полное представление о том, что сила Шаляпина не в технике или голосе, а в его способности творить жизнь на сцене.
Я согласен с позицией Леонида Андреева. Действительно, настоящий артист — это не просто исполнитель, а соавтор, который наполняет произведение своим уникальным содержанием. Например, в истории театра известны актеры, которые создавали целые эпохи: Михаил Чехов, перевоплощавшийся до неузнаваемости, или Иннокентий Смоктуновский, чей князь Мышкин стал эталоном. Эти примеры доказывают, что слияние таланта и глубокого проникновения в образ способно подарить зрителю нечто большее, чем просто спектакль — это переживание подлинной жизни.
Итак, размышления Андреева о Шаляпине приводят к выводу: истинное искусство заключается не в точном копировании или формальном исполнении, а в умении художника силой своего дара преодолеть границы эпох и культур, оживить то, что без него осталось бы лишь безмолвной формой, и подарить зрителю встречу с живой душой великих образов.
(1)Я хожу и думаю. (2)Я хожу и думаю – и думаю я о Федоре Ивановиче Шаляпине. (3)Сейчас ночь; город угомонился и засыпает: нет его назойливых звуков, нет его бессмысленно-пестрых красок, которые в течение всего дня терзают слух и зрение и так оскорбительны среди осеннего покоя и тихого умирания. (4)Тихо на темной улице; тихо в комнате – и двери отперты для светлых образов, для странных смутных снов, что вызвал к жизни великий художник-певец. (5)И я хожу и думаю о Шаляпине. (6)Я вспоминаю его пение, его мощную и стройную фигуру, его непостижимо подвижное, чисто русское лицо – и странные превращения происходят на моих глазах… (7)Из-за добродушно и мягко очерченной физиономии вятского мужика на меня глядит сам Мефистофель со всею колючестью его черт и сатанинского ума, со всей его дьявольской злобой и таинственной недосказанностью. (8)Сам Мефистофель, повторяю я. (9)Не тот зубоскалящий пошляк, что вместе с разочарованным парикмахером зря шатается по театральным подмосткам и скверно поет под дирижерскую палочку, – нет, настоящий дьявол, от которого веет ужасом. (10)Вот таинственно, как и надо, исчезает в лице Шаляпина Мефистофель; одну секунду перед моими глазами то же мягко очерченное, смышленое мужицкое лицо – и медленно выступает величаво-скорбный образ царя Бориса1. (11)Величественная плавная поступь, которой нельзя подделать, ибо годами повелительности создается она. (12)Красивое сожженное страстью лицо тирана, преступника, героя, пытавшегося на святой крови утвердить свой трон; мощный ум и воля и слабое человеческое сердце. (13)А за Борисом – злобно шипящий царь Иван, такой хитрый, такой умный, такой злой и несчастный; а еще дальше – сурово-прекрасный и дикий Олоферн; милейший Фарлаф во всеоружии своей трусливой глупости, добродушия и бессознательного негодяйства; и наконец создание последних дней – Еремка. (14)Обратили вы внимание, как поет Шаляпин: «а я куму помогу-могу-могу». (15)Послушайте – и вы поймете, что значит российское «лукавый попутал». (16)Это не Шаляпин поет и не приплясывающий Еремка: это напевает самый воздух, это поют сами мысли злополучного Петра. (17)Зловещей таинственности этой простой песенки, всего дьявольского богатства ее оттенков нельзя передать простою речью. (18)И все это изумительное разнообразие лиц заключено в одном лице; все это дивное богатство умов, сердец и чувств – в одном уме и сердце вятского крестьянина Федора Ивановича Шаляпина, а ныне, милостью его колоссального таланта, европейской знаменитости. (19)Просто не верится. (20)Какой силой художественного проникновения и творчества должен быть одарен человек, чтобы осилить и пространство, и время, и среду, проникнуть в самые сокровенные глубины души, чуждой по национальности, по времени, по всему своему историческому складу, овладеть всеми ее тончайшими изгибами. (21)Чуть ли не два века создавала Европа совокупными усилиями своих народов Мефистофеля и в муках создала его – и пришел Шаляпин и влез в него, как в свой полушубок, просто, спокойно и решительно. (22)Так же спокойно влез он и в Бориса и в Олоферна – расстоянием он не стесняется, и я, ей-Богу, не вижу в мире ни одной шкуры, которая была бы ему не по росту. (23)Творческой роли актеров и певцов принято отводить довольно скромные размеры: и слова у них чужие, и музыка чужая, и только толкование того и другого в их власти – да и то в известных пределах. (24)Как ни пой Шаляпин «Блоху», а создали ее все-таки Гёте и Мусоргский, а не он2. (25)Оно так, но не совсем. (26)Допустим такой случай: вылепивши из глины человека, Творец позабыл бы вдохнуть в него жизнь – получилась бы глиняная фигура со всеми атрибутами и потенциями человека, но не человек. (27)И много или мало сделал бы тот, кто дал бы жизнь неподвижной глине? (28)Именно это и делает Шаляпин – он дает жизнь прекрасным глиняным и мраморным статуям. (29)Давно существуют «Псковитянка» и Иван Грозный, и многие любовались им, – а живым не видел его никто, пока не явился Шаляпин. (30)Живым, в самом строгом смысле этого слова, ну – как живы я и вы, мой читатель.
(По Л.Н. Андрееву*)
* Леонид Николаевич Андреев (1871–1919) — русский писатель, прозаик, драматург, один из основоположников русского экспрессионизма, автор очерка «Ф.И. Шаляпин».