В центре внимания Бориса Екимова находится проблема истинного сострадания и помощи человеку, страдающему от тяжёлых воспоминаний прошлого. Писатель показывает, что настоящее участие не может быть формальным или поверхностным, оно требует душевной чуткости, терпения и готовности разделить чужую боль.
Позиция автора заключается в том, что по-настоящему помочь близкому можно лишь тогда, когда мы впускаем в себя его страдание, когда наши действия продиктованы не досадой или желанием поскорее успокоить, а глубокой любовью и пониманием. Чтобы обосновать эту точку зрения, обратимся к примерам из прочитанного текста.
Сначала Екимов рассказывает о первой ночи, когда баба Дуня кричала о потерянных карточках. Гриша, проснувшись, подошёл к ней и сказал: «Ты, бабаня, не на тот бок легла, на сердце». И посоветовал: «Ты на правый ложись». Этот пример свидетельствует о том, что внук ещё не осознал всей глубины бабушкиной боли. Он даёт механический совет, который, по сути, не затрагивает её мучительных воспоминаний. Баба Дуня чувствует себя виноватой, а её слёзы и страх остаются непрожитыми. Такая помощь оказывается поверхностной.
Однако затем Екимов показывает иной, подлинный акт сострадания. Гриша понимает, что прежние советы не действуют. Он слышит, как бабушка во сне снова бормочет о карточках, и в этот момент его «сердце облилось жалостью и болью». Забыв о своём прежнем намерении крикнуть «Молчать!», он опускается на колени перед кроватью и ласково говорит: «Вот ваши карточки, бабаня… В синем платочке, да? ваши в синем платочке? Это ваши, вы обронили. А я поднял». Он входит в её сон, в её реальность, и тем самым дарит ей успокоение. Этот пример-иллюстрация говорит о том, что истинная помощь – это не подавление чужой боли, а готовность разделить её, даже ценой собственных душевных сил.
Смысловая связь между приведёнными примерами – противопоставление. В первом случае Гриша действует как сторонний наблюдатель, давая рациональный, но неэффективный совет. Во втором же он становится участником её кошмара, принимает на себя её страдание. Именно благодаря этому противопоставлению формируется правильное представление о том, что такое настоящее милосердие: оно рождается не из формальных наставлений, а из искреннего сопереживания.
Я согласен с позицией автора. Действительно, помочь человеку, переживающему внутреннюю боль, можно только через эмпатию и участие. Например, в повести Александра Солженицына «Матрёнин двор» героиня Матрёна всю жизнь бескорыстно помогала соседям и родственникам, не жалея себя. Она не просто давала советы, а делала всё, что было в её силах, чтобы облегчить чужую ношу. Её помощь была действенной именно потому, что исходила из глубины сострадательного сердца, а не из чувства долга.
Итак, Борис Екимов убеждает нас: чтобы исцелить душевную рану близкого, нужно быть готовым войти в мир его боли, сделать её частью своей души. Только такая жертвенная любовь способна принести настоящее утешение.
— Завтра на рыбалку!
— Это хорошо, — одобрила баба Дуня. — Ушицей посладимся.
Гриша поужинал и сел разбирать снасти: мормышки да блесны проверял, на полдома разложив своё богатство. А баба Дуня устроилась на диване и глядела на внука, расспрашивая его о том о сём.
Укладывались спать. Баба Дуня, совестясь, сказала:
— Ночью, може, я шуметь буду. Так ты разбуди.
Гриша отмахивался:
— Я, бабаня, ничего не слышу. Сплю мёртвым сном.
— Ну и слава Богу. А то вот я шумлю. Ничего поделать не могу.
Заснули быстро, и баба Дуня, и внук.
Но среди ночи Гриша проснулся от крика:
— Помогите! Помогите, люди добрые!
Спросонья, во тьме он ничего не понял, и страх обуял его.
— Люди добрые! Карточки потеряла! Карточки в синем платочке завязаны! Может, кто поднял? — И смолкла.
Гриша уразумел, где он и что. Это кричала баба Дуня. Во тьме, в тишине так ясно слышалось тяжёлое бабушкино дыхание. Она словно продыхивалась, сил набиралась. И снова запричитала, пока не в голос:
— Карточки… Где карточки… В синем платочке… Люди добрые. Ребятишки… Петяня, Шурик, Таечка… Домой приду, они исть попросят… Хлебец дай, мамушка. А мамушка ихняя… — Баба Дуня запнулась, словно ошеломлённая, и закричала: — Люди добрые! Не дайте помереть! Петяня! Шура! Таечка! — Имена детей она словно выпевала, тонко и болезненно.
Гриша не выдержал, поднялся с постели, прошёл в бабушкину комнату.
— Бабаня! Бабаня! — позвал он. — Проснись…
Она проснулась, заворочалась:
— Гриша, ты? Разбудила тебя. Прости, Христа ради.
— Ты, бабаня, не на тот бок легла, на сердце.
— На сердце, на сердце… — послушно согласилась баба Дуня.
— Нельзя на сердце. Ты на правый ложись.
— Лягу, лягу…
Она чувствовала себя такой виноватой. Гриша вернулся к себе, лёг в постель. Баба Дуня ворочалась, вздыхала. Не сразу отступало то, что пришло во сне. Внук тоже не спал, лежал, угреваясь. Про карточки он знал. На них давали хлеб. Давно, в войну и после. А Петяня, о котором горевала бабушка, — это отец.
В жидкой тьме лунного полусвета темнели шкаф и этажерка. Стало думаться об утре, о рыбалке, и уже в полудрёме Гриша услыхал бабушкино бормотание:
— Зима находит… Желудков запастись… Ребятишкам, детишкам… — бормотала баба Дуня. — Хлебца не хватает, и желудками обойдёмся. Не отымайте, Христа ради… Не отымайте! — закричала она. — Хучь мешки отдайте! Мешки! — И рыдания оборвали крик.
Гриша вскочил с постели.
— Бабаня! Бабаня! — крикнул он и свет зажёг в кухне. — Бабаня, проснись!
Баба Дуня проснулась. Гриша наклонился над ней. В свете электрической лампочки засияли на бабушкином лице слёзы.
— Бабаня… — охнул Гриша. — Ты вправду плачешь? Так ведь это всё сон.
— Плачу. Во сне, во сне…
— Но слёзы-то зачем настоящие? Ведь сон — неправда. Ты вот проснулась, и всё.
— Да это сейчас проснулась. А там…
— А чего тебе снилось? — Снилось? Да нехорошее. Будто за желудями я ходила за Дон, на горы. Набрала в два мешка. А лесники на пароме отнимают. Вроде не положено. И мешки не отдают.
— А зачем тебе жёлуди?
— Кормиться. Мы их толкли, мучки чуток добавляли и чуреки пекли, ели.
— Бабаня, тебе это только снится или это было? — спросил Гриша.
— Снится, — ответила баба Дуня. — Снится — и было. Не приведи, Господи. Не приведи… Ну, ложись иди ложись…
За обедом баба Дуня горевала:
— Не даю тебе спать… До двух раз булгачила. Старость.
— Бабаня, в голову не бери, — успокаивал её Гриша. — Высплюсь, какие мои годы…
Прошёл ещё день и ещё. А потом как-то к вечеру он ходил на почту, в город звонить. В разговоре мать спросила:
— Спать тебе баба Дуня даёт? — И посоветовала: — Она лишь начнёт с вечера говорить, а ты крикни: «Молчать!» Она перестаёт. Мы пробовали.
По пути домой стало думаться о бабушке. Сейчас, со стороны, она казалась такой слабой и одинокой. А тут ещё эти ночи в слезах, словно наказание. Про старые годы вспоминал отец. Но для него они прошли. А для бабушки — нет. И с какой, верно, тягостью ждёт она ночи. Всё люди прожили горькое и забыли. А у неё оно снова и снова. Но как помочь?
Пришла ночь. Потушили свет. Гриша не лёг, а сел в постели, дожидаясь своего часа. За окном светила луна. Снег белел. Чернели сараи. Баба Дуня скоро заснула, похрапывая. Гриша ждал. И когда наконец из комнаты бабушки донеслось ещё невнятное бормотание, он поднялся и пошёл. Свет в кухне зажёг, встал возле кровати, чувствуя, как охватывает его невольная дрожь.
— Потеряла… Нет… Нету карточек… — бормотала баба Дуня ещё негромко. — Карточки… Где… Карточки… — И слёзы, слёзы подкатывали.
Гриша глубоко вздохнул, чтобы крикнуть громче, и даже ногу поднял — топнуть. Чтобы уж наверняка.
— Хлебные… карточки… — в тяжкой муке, со слезами выговаривала баба Дуня.
Сердце мальчика облилось жалостью и болью. Забыв обдуманное, он опустился на колени перед кроватью и стал убеждать, мягко, ласково:
— Вот ваши карточки, бабаня… В синем платочке, да? ваши в синем платочке? Это ваши, вы обронили. А я поднял. Вот видите, возьмите, — настойчиво повторял он. — Все целые, берите…
Баба Дуня смолкла. Видимо, там, во сне, она все слышала и понимала. Не сразу пришли слова. Но пришли:
— Мои, мои… Платочек мой, синий. Люди скажут. Мои карточки, я обронила. Спаси Христос, добрый человек…
По голосу её Гриша понял, что сейчас она заплачет.
— Не надо плакать, — громко сказал он. — Карточки целые. Зачем же плакать? Возьмите хлеба и несите детишкам. Несите, поужинайте и ложитесь спать, — говорил он, словно приказывал. — И спите спокойно. Спите.
Баба Дуня смолкла.
Гриша подождал, послушал ровное бабушкино дыхание, поднялся. Его бил озноб. Какой-то холод пронизывал до костей. И нельзя было согреться. Печка была ещё тепла. Он сидел у печки и плакал. Слёзы катились и катились. Они шли от сердца, потому что сердце болело и ныло, жалея бабу Дуню и кого-то ещё… Он не спал, но находился в странном забытьи, словно в годах далёких, иных, и в жизни чужой, и виделось ему там, в этой жизни, такое горькое, такая беда и печаль, что он не мог не плакать. И он плакал, вытирая слёзы кулаком.
Кособокая луна, опускаясь, глядела в окно. Белел снег, посверкивая живыми искрами. Гриша лёг в постель, предвкушая, как завтра расскажет бабушке и как они вместе… Но вдруг обожгло его ясной мыслью: нельзя говорить. Он отчётливо понял — ни слова, ни даже намёка. Это должно остаться и умереть в нём. Нужно делать и молчать. Завтрашнюю ночь и ту, что будет за ней. Нужно делать и молчать. И придёт исцеление.
(По Б.П. Екимову*)
* Борис Петрович Екимов (род. 1938) — русский прозаик и публицист.