С возрастом, как отмечает Виктор Астафьев, утрачивается азарт в чтении, но при этом происходит переосмысление того, что когда?то казалось важным. Одна из ключевых проблем, поставленных автором в предложенном тексте, — это роль «неканонической», подчас грубой и блатной поэзии в приобщении широких масс к настоящей высокой культуре. Астафьев размышляет о том, могут ли Есенин и Высоцкий, чьи песни распространялись в лагерных альбомах и на хрипатых магнитофонах, стать мостом к миру Пушкина, Тютчева и Данте. Позиция автора по этому вопросу выражена ясно и проникновенно: он убеждён, что даже через такие сомнительные пути люди приходят к великой поэзии, и это является огромным благом. Писатель сам с благодарностью вспоминает, как простой хрестоматийный стишок стал для него «путеводной звездой в безбрежный, радугой-дугой светящийся, вечно волнующийся океан поэзии».
Чтобы обосновать свою точку зрения, Астафьев приводит два ярких примера, раскрывающих механизм этого приобщения. Во-первых, он пишет, что «сам я и мое поколение, в большинстве своем, приобщилось к Есенину, а затем следующее поколение — к Высоцкому через "тонное" пение солагерников и соокопников, через альбомчики тридцатых годов, а современники — через хрипатые, ленту рвущие магнитофоны, зачастую не зная, чьи тут искажённые, но всё равно певучие и складные стихи, чьи тут песни, выкрикиваемые хриплым голосом под гремящую гитару». Этот пример показывает, что начальный контакт с поэзией произошёл в далёких от академической чистоты условиях, но он состоялся. Поясняя данный фрагмент, автор подчёркивает главное: «люди, не читающие ничего, приобщались к поэзии». Для него это ключевой итог, невзирая на форму подачи.
Во-вторых, Астафьев развивает эту мысль, показывая дальнейшую судьбу таких читателей. Он предполагает, что «эти "тёмные" массы, как и я Майн Рида, не смогут ныне и не захотят больше читать кумиров своей юности — "прошли их", а читают Бодлера и Вийона, Тютчева и Ахматову, Рильке и Данта, Хименеса и Ду-фу — и помогай им Бог!». Здесь иллюстрируется результат: начав с простого, человек вырастает до сложного, и это естественный процесс. Автор радуется такому развитию, а не осуждает его. Смысловая связь между приведёнными примерами — дополнение и временная последовательность. Первый пример раскрывает начало пути, второй — его продолжение и итог.
Я полностью согласен с позицией Виктора Астафьева. Действительно, каналы приобщения к искусству могут быть самыми неожиданными, и плохо, если мы начинаем с порога отсекать их, считая недостойными. В моём собственном читательском опыте был подобный случай: мои одноклассники, далёкие от литературы, начали интересоваться стихами после того, как услышали песни группы «Кино» на уроках музыки. Виктор Цой, как когда?то Высоцкий, стал для них проводником в мир поэзии. Потом некоторые из них открыли для себя Бродского и Мандельштама. Этот пример подтверждает мысль Астафьева: важно не то, с чего человек начинает, а то, куда он в итоге приходит.
Итак, проблема, поставленная в тексте, решается автором в пользу доверия к живой, пусть и несовершенной, культурной практике. Через «блатную» песню, через простые строки Никитина, через уличные магнитофоны человек способен ощутить силу поэтического слова и затем шагнуть в безбрежный океан мировой литературы. И эта вера в просветительскую силу любого искреннего творчества остаётся спасительной для культуры.
(3)Ах, как много утрачивается из того, чему ты доверялся, чем восхищался в детстве, юности и былой обобранной до нитки молодости. (4)Всё чаще тянет перечитать что-нибудь из родной классики, ещё и ещё подивиться провидческому дару наших гениев: Пушкина, Гоголя, Толстого, Достоевского. (5)Ныне охотней читаются письма, дневники, статьи и книги о жизни и деяниях наших Великих соотечественников. (6)Читая их, еще и еще поразишься и погорюешь о том, что вещие их слова не везде, не всеми услышаны и так мала отдача от их титанического труда. (7)Всё кажется, что они рано родились, не в то время мятежно и дерзко мыслили, шли на эшафот и костёр за нас, за наше будущее. (8)В дремучей тайге невежества, указуя нам просвет впереди, не напрасно ль они усердствовали и надрывались?
(9)«Поэты не бывают праведниками, потому не бывают и отступниками. (10)Проповедники и праведники должны быть всегда на высоте — таков их, извините, имидж. (11)Столпник не может позволить себе кратковременного сошествия в кабак ради встречи со старым другом. (12)А у поэта и „всемирный запой“ случается. (13)Поэт „бывает малодушно погружен в заботы суетного света и среди детей ничтожных мира бывает — всех ничтожней он…“. (14)Поэт столь же мучительно противоречив, как сама жизнь, даже не столь, а более — в нём жизнь многократно усилена, увеличена, его подъемы выше среднечеловеческих, а спады тоже „не как у людей“. (15)Поэт не исповедник, а сама исповедь. (16)„Святой, обращаясь к нам, начинает сразу с небесной истины, а поэт — с земной правды“».
(17)Эта длинная цитата из письма поэта Кирилла Ковальджи, помещенного в журнале «Континент». (18)Марина Кудимова, поэтесса и довольно активный деятель на ниве современной, растерянно пятящейся культуры, написала и напечатала в «Континенте» № 72 статью, в которой довольно резко раскритиковала Владимира Высоцкого, а заодно и его предтечу, Великого русского поэта Сергея Есенина. (19)Сделала она это напористо, уверенно, не без публицистического задора, обвинив и учителя, и ученика в расхристанности, не случайно-де их прибежищем сделался блатной мир.
(20)Оно вроде и правильно. (21)Сам я и мое поколение, в большинстве своем, приобщилось к Есенину, а затем следующее поколение — к Высоцкому через «тонное» пение солагерников и соокопников, через альбомчики тридцатых годов, а современники — через хрипатые, ленту рвущие магнитофоны, зачастую не зная, чьи тут искажённые, но всё равно певучие и складные стихи, чьи тут песни, выкрикиваемые хриплым голосом под гремящую гитару. (22)Главное, думал я, и Ковальджи в своём письме так же подумал: люди, не читающие ничего, приобщались к поэзии. (23)Пусть кому-то она покажется и грубой, и примитивной, и безыдейной, но через неё и через них, Есенина и Высоцкого, в мир поэзии отчалила и уплыла масса народу. (24)Вполне может быть, что они, эти «тёмные» массы, как и я Майн Рида, не смогут ныне и не захотят больше читать кумиров своей юности — «прошли их», а читают Бодлера и Вийона, Тютчева и Ахматову, Рильке и Данта, Хименеса и Ду-фу — и помогай им Бог! (25)А я вот говорил и говорю ещё раз спасибо родному Никитину за хрестоматийный стишок «Звезды меркнут и гаснут», который стал для меня путеводной звездой в безбрежный, радугой-дугой светящийся, вечно волнующийся океан поэзии! (26)Кто, что были бы мы без поэзии и музыки?
(По В. Астафьеву)