В отличие от других классиков, от классиков-романистов прежде всего, Гоголь никогда не говорит о счастье. Этого слова у него нет. Этого понятия – тоже. Сергей Залыгин в предложенном тексте поднимает проблему понимания счастья в творчестве Николая Васильевича Гоголя и его месте в контексте русской классической литературы. Автор размышляет о том, почему для Гоголя, чьи произведения пронизаны болью за человека, категория счастья оказывается чуждой, в то время как для других великих писателей она была внутренней движущей силой.
Позиция автора заключается в том, что Гоголь, будучи гениальным прорицателем, стоящим на неком апокалипсическом рубеже, сознательно лишает себя и своих героев понятия счастья. Его творчество направлено на более глубокие и трагические цели, чем изображение человеческого благополучия, и это отличает его от других классиков.
Чтобы обосновать эту позицию, обратимся к примерам из прочитанного текста. Залыгин пишет: «И не в том даже дело, что его герои счастливы или несчастливы, а само понятие счастья для них слишком неопределенно, разве только осуществление мечты Акакия Акакиевича о новой шинели делает его на миг счастливым. Но не более того». Этот пример свидетельствует о том, что у героев Гоголя счастье, если и существует, то лишь как мгновенное, почти иллюзорное состояние, которое не становится полноценной частью их жизни. Мечта Башмачкина материализуется в шинели, и этот миг действительно можно назвать счастливым, однако его трагическая гибель сразу же отменяет любое представление о возможном благополучии, показывая хрупкость и временность этого чувства.
Также нельзя не обратить внимание на то, как Залыгин противопоставляет Гоголя другим классикам. Он пишет: «Достоевский видел счастье в очищении души. Толстой – в полноте и естественности чувства. Короленко – в благородстве натуры. Пушкин – как бы даже и овеществлял счастье, и сам чувствовал его в своей крови». Приведенный пример-иллюстрация говорит о том, что для большинства корифеев русской литературы счастье было конкретной, осмысленной категорией, целью или результатом духовных исканий. Автор этим подчеркивает, что Гоголь стоит особняком: если для других счастье — это измеряемая и желаемая величина, то для Гоголя — это понятие, которое он как будто намеренно обходит стороной.
Смысловая связь между приведёнными примерами – противопоставление. В первом примере показано, что счастье в мире Гоголя возможно лишь как краткий мираж или нечто неопределенное, не имеющее постоянной ценности. В то время как во втором примере продемонстрировано, что для других писателей счастье — это четко сформулированная философская или нравственная категория, основа их творчества. Именно благодаря этому противопоставлению формируется правильное представление о том, насколько уникальной и трагической была миссия Гоголя. Он не просто не говорит о счастье — он отказывается от него во имя высшей, пророческой правды, что сближает его с «священным орденом прорицателей».
Я согласен с точкой зрения Сергея Залыгина. Действительно, великое искусство, особенно когда оно касается предвидения будущих катастроф или обличения глубоких пороков общества, часто бывает лишено утешительной идеи счастья. Например, в романе Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита» главный герой, Мастер, не находит счастья в современной ему литературной среде; его удел — страдание и непонимание, и лишь в вечности он обретает покой, но не то счастье, которое описывали Толстой или Пушкин. Так и в музыке: трагические симфонии Дмитрия Шостаковича, отражающие ужасы сталинского времени, лишены мажорного, жизнеутверждающего пафоса, но именно через это отсутствие счастья они передают всю глубину человеческого страдания и стойкости.
Итак, рассуждения Сергея Залыгина о творчестве Гоголя приводят к выводу, что отсутствие категории счастья в произведениях писателя не является недостатком, а является признаком его особой, пророческой миссии. Гоголь, как и некоторые другие гении, отказался от изображения личного благополучия, чтобы сосредоточиться на судьбах человечества в целом, и это делает его творчество бессмертным и невероятно глубоким.
(4)И не в том даже дело, что его герои счастливы или несчастливы, а само понятие счастья для них слишком неопределенно, разве только осуществление мечты Акакия Акакиевича о новой шинели делает его на миг счастливым. (5)Но не более того.
(6)Между тем русская классическая литература не обходилась без этого понятия, оно было для нее как бы внутренней движущей силой. (7)Достоевский видел счастье в очищении души. (8)Толстой – в полноте и естественности чувства. (9)Короленко – в благородстве натуры. (10)Пушкин – как бы даже и овеществлял счастье, и сам чувствовал его в своей крови.
(11)У Чехова счастья нет, однако же ни у кого другого герой так настойчиво и глубоко не осмысливает понятие счастья, так не страдает от того, что его нет, так страстно не убеждён, что оно должно быть.
(12)Но счастье и Гоголь как будто даже несовместимы, и хотя у нас ни на минуту не закрадывается сомнение в том, что всё, что им сделано, – сделано ради человека, ради человечества и его судеб, тем не менее никак нельзя уловить, – что же Гоголь понимает под словом «счастье»? (13)Как сам его чувствует?
(14)Может быть, это опять-таки объясняется его склонностью к сатире и гиперболе, которые обладают какой-то своей собственной философией и чужды этой категории?
(15)Но может быть и по-другому.
(16)Век ХIХ, самоуверенный, ощущающий приход науки как приход нового Христа-спасителя, все-таки сомневался в себе и своем будущем такими умами, как Гоголь: спаситель мог оказаться наделенным апокалипсическими чертами.
(17)А это – тот рубеж, достигнув которого, гений уже как бы лишается понятия счастья.
(18)В мировом искусстве без особого труда можно различить этот священный орден прорицателей и всех тех, кто к нему принадлежал.
(С. Залыгин)