Варлам Шаламов поднимает в своём тексте сложную нравственную проблему: что помогает человеку сохранить человеческое достоинство в нечеловеческих условиях лагеря, когда всё вокруг направлено на уничтожение личности? Позиция автора заключается в том, что спасительной силой в этих условиях становятся высшие духовные ценности — вера, молитва, искусство, то, что составляет внутреннюю, нетленную сущность человека. Шаламов показывает, что именно эта внутренняя опора позволяет человеку выстоять, не превратиться в животное, не озлобиться окончательно.
Чтобы обосновать свою точку зрения, автор обращается к двум контрастным примерам. Первый пример — сцена лесной молитвы заключённого Замятина. Шаламов пишет: «На лесной поляне молился человек». Автор подробно описывает состояние героя: «На лице его было выражение удивительное – то самое, что бывает на лицах людей, вспоминающих детство или что-либо равноценно дорогое». Этот пример свидетельствует о том, что даже в аду лагеря, вопреки голоду, холоду и унижениям, человек способен сохранить свою душу. Замятин не совершает полноценной литургии (у него нет ни даров, ни епитрахили), но само «вспоминание» воскресной службы даёт ему силы жить. Как говорит сам Замятин: «…мне просто легче так. И меньше есть хочется». Этот пример иллюстрирует, что вера — это не внешний обряд, а глубокое внутреннее убеждение, которое питает душу и помогает переносить физические страдания.
Второй пример — сцена жестокого убийства щенка блатарями. Шаламов описывает это с почти документальной жёсткостью: «Семён… правой вытащил из-за спины топор и быстрым коротким взмахом опустил его на голову собаки». Здесь автор показывает полную деградацию людей, для которых жизнь живого существа ничего не значит, а сытость и жестокое развлечение — единственная цель. Эта сцена — карикатурное отражение того, что происходит в лагере: слабого уничтожают. Приведённый пример говорит о том, что потеря человеческого облика происходит там, где утрачены все духовные ориентиры. Связь между примерами — противопоставление. В первом случае мы видим высоту человеческого духа, его стремление к Богу и красоте; во втором — низменное, животное начало, торжество грубой силы и цинизма. Именно благодаря этому противопоставлению становится ясна авторская мысль: сохранить себя человеком можно, только цепляясь за то «самое последнее, самое важное», что есть в душе, будь то молитва или стихи.
Я согласен с позицией автора. Действительно, когда человек лишён всего внешнего — семьи, дома, привычного быта, даже имени, — он рискует превратиться в озлобленное существо, заботящееся лишь о выживании. Однако именно обращение к непреходящим ценностям — к вере, к искусству, к памяти — может стать тем якорем, который удержит его на краю пропасти. Пример из жизненного опыта: в экстремальных ситуациях, во время войн или катастроф, люди нередко рассказывали, что их спасала вера в Бога или воспоминания о мирной жизни. Чтение стихов, молитва, даже мысленный разговор с близким человеком давали им силы не сдаваться. Это подтверждает, что духовное начало — это не роскошь, а необходимая основа человечности, без которой человек легко может пасть.
Итак, Варлам Шаламов на примере лагерных сцен убедительно доказывает, что настоящей опорой в самые страшные минуты жизни служат не физическая сила и не приспособленчество, а та внутренняя, почти сакральная ценность, которую человек пронёс через все испытания. Эта проблема остаётся актуальной и сегодня, напоминая нам о том, что человечность нужно бережно хранить в своей душе, какой бы тяжёлой ни была внешняя обстановка.
(1)Две белки небесного цвета, черномордые, чернохвостые, увлеченно вглядывались в то, что творилось за серебряными лиственницами. (2)Я подошёл к дереву, на ветвях которого они сидели, почти вплотную, и только тогда белки заметили меня. (3)Беличьи когти зашуршали по коре дерева, синие тела зверьков метнулись вверх и где-то высоко-высоко затихли. (4)Крошки коры перестали сыпаться на снег. (5)Я увидел то, что разглядывали белки. (6)На лесной поляне молился человек. (7)Матерчатая шапка-ушанка комочком лежала у его ног, иней успел уже выбелить стриженую голову. (8)На лице его было выражение удивительное – то самое, что бывает на лицах людей, вспоминающих детство или что-либо равноценно дорогое. (9)Человек крестился размашисто и быстро: тремя сложенными пальцами правой руки он будто тянул вниз свою собственную голову. (10)Я не сразу узнал его – так много нового было в чертах его лица. (11)Это был заключенный Замятин, священник из одного барака со мной. (12)Всё ещё не видя меня, он выговаривал негромко и торжественно немеющими от холода губами привычные, запомненные мной с детства слова. (13)Это были славянские формулы литургийной службы – Замятин служил обедню в серебряном лесу. (14)Он медленно перекрестился, выпрямился и увидел меня. (15)Торжественность и умиленность исчезли с его лица, и привычные складки на переносице сблизили его брови. (16)Замятин не любил насмешек. (17)Он поднял шапку, встряхнул и надел её. (18)– Вы служили литургию, – начал я. (19)– Нет, нет, – сказал Замятин, улыбаясь моей невежественности. (20)– Как я могу служить обедню? (21)У меня ведь нет ни даров, ни епитрахили. (22)Это казённое полотенце. (23)И он поправил грязную вафельную тряпку, висевшую у него на шее и в самом деле напоминавшую епитрахиль. (24)Мороз покрыл полотенце снежным хрусталем, хрусталь радужно сверкал на солнце, как расшитая церковная ткань. (25)– Кроме того, мне стыдно – я не знаю, где восток. (26)Солнце сейчас встает на два часа и заходит за ту же гору, из-за которой выходило. (27)Где же восток? (28)– Разве это так важно – восток? (29)– Нет, конечно. (30)Не уходите. (31)Говорю же вам, что я не служу и не могу служить. (32)Я просто повторяю, вспоминаю воскресную службу. (33)И я не знаю, воскресенье ли сегодня? (34)– Четверг, – сказал я. (35)– Надзиратель утром говорил. (36)– Вот видите, четверг. (37)Нет, нет, я не служу. (38)Мне просто легче так. (39)И меньше есть хочется, – улыбнулся Замятин. (40)Я знаю, что у каждого человека здесь было свое самое последнее, самое важное – то, что помогало жить, цепляться за жизнь, которую так настойчиво и упорно у нас отнимали. (41)Если у Замятина этим последним была литургия Иоанна Златоуста, то моим спасительным последним были стихи – чужие любимые стихи, которые удивительным образом помнились там, где все остальное было давно забыто, выброшено, изгнано из памяти. (42)Единственное, что ещё не было подавлено усталостью, морозом, голодом и бесконечными унижениями. (43)Солнце зашло. (44)Стремительная мгла зимнего раннего вечера уже заполнила пространство между деревьями. (45)Я побрел в барак, где мы жили, – низенькую продолговатую избушку с маленькими окнами, похожую на крошечную конюшню. (46)Ухватясь обеими руками за тяжелую, обледенелую дверь, я услышал шорох в соседней избушке. (47)Там была «инструменталка» – кладовая, где хранился инструмент: пилы, лопаты, топоры, ломы, кайла горнорабочих. (48)По выходным дням инструменталка была на замке, но сейчас замка не было. (49)Я шагнул через порог инструменталки, и тяжелая дверь чуть не прихлопнула меня. (50)Щелей в кладовой было столько, что глаза быстро привыкли к полумраку. (51)Два блатаря щекотали большого щенка-овчарку месяцев четырех. (52)Щенок лежал на спине, повизгивал и махал всеми четырьмя лапами. (53)Блатарь постарше придерживал щенка за ошейник. (54)Мой приход не смутил блатарей – мы были из одной бригады. (55)– Эй, ты, на улице кто есть? (56)– Никого нету, – ответил я. (57)– Ну, давай, – сказал блатарь постарше. (58)– Подожди, дай я поиграюсь ещё маленько, – отвечал молодой. (59)– Ишь как бьётся. (60)– Он ощупал теплый щенячий бок близ сердца и пощекотал щенка. (61)Щенок доверчиво взвизгнул и лизнул человечью руку. (62)– А, ты лизаться... (63)Так не будешь лизаться. (64)Сеня... (65)Семён, левой рукой удерживая щенка за ошейник, правой вытащил из-за спины топор и быстрым коротким взмахом опустил его на голову собаки. (66)Щенок рванулся, кровь брызнула на ледяной пол инструменталки. (67)– Держи его крепче! – закричал Семён, поднимая топор вторично. (68)– Чего его держать, не петух, – сказал молодой. (69)– Шкуру-то сними, пока теплая, – учил Семён. (70)– И зарой её в снег. (71)Вечером запах мясного супа не давал никому спать в бараке, пока всё не было съедено блатарями. (72)Но блатарей у нас было слишком мало в бараке, чтоб съесть целого щенка. (73)В котелке ещё оставалось мясо. (74)Семён пальцем поманил меня. (75)– Забери. (76)– Не хочу, – сказал я. (77)– Ну, тогда... (78)– Семён обвел нары глазами. (79)– Тогда попу отдадим. (80)Э, батя, вот прими от нас баранинки. (81)Только котелок вымой... (82)Замятин явился из темноты на желтый свет коптилки-бензинки, взял котелок и исчез. (83)Через пять минут он вернулся с вымытым котелком. (84)– Уже? – спросил Семён с интересом. (85)– Быстро ты глотаешь... (86)Как чайка. (87)Это, батя, не баранинка, а псина. (88)Собачка тут к тебе ходила – Норд называется. (89)Замятин молча глядел на Семена. (90)Потом повернулся и вышел. (91)Вслед за ним вышел и я. (92)Замятин стоял за дверьми на снегу. (93)Его рвало. (94)Лицо его в лунном свете казалось свинцовым. (95)Липкая клейкая слюна свисала с его синих губ. (96)Замятин вытерся рукавом и сердито посмотрел на меня. (97)– Вот мерзавцы, – сказал я. (98)– Да, конечно, – сказал Замятин. (99)– Но мясо было вкусное. (100)Не хуже баранины.
(В. Т.Шаламов)