(1) Две белки небесного цвета, черномордые, чернохвостые, увлеченно вглядывались в то, что творилось за серебряными лиственницами.
(2) Я подошёл к дереву, на ветвях которого они сидели, почти вплотную, и только тогда белки заметили меня.
(3) Беличьи когти зашуршали по коре дерева, синие тела зверьков метнулись вверх и где-то высоко-высоко затихли.
(4) Крошки коры перестали сыпаться на снег.
(5) Я увидел то, что разглядывали белки.
(6) На лесной поляне молился человек.
(7) Матерчатая шапка-ушанка комочком лежала у его ног, иней успел уже выбелить стриженую голову.
(8) На лице его было выражение удивительное – то самое, что бывает на лицах людей, вспоминающих детство или что-либо равноценно дорогое.
(9) Человек крестился размашисто и быстро: тремя сложенными пальцами правой руки он будто тянул вниз свою собственную голову.
(10) Я не сразу узнал его – так много нового было в чертах его лица.
(11) Это был заключенный Замятин, священник из одного барака со мной.
(12) Всё ещё не видя меня, он выговаривал негромко и торжественно немеющими от холода губами привычные, запомненные мной с детства слова.
(13) Это были славянские формулы литургийной службы – Замятин служил обедню в серебряном лесу.
(14) Он медленно перекрестился, выпрямился и увидел меня.
(15) Торжественность и умиленность исчезли с его лица, и привычные складки на переносице сблизили его брови.
(16) Замятин не любил насмешек.
(17) Он поднял шапку, встряхнул и надел её.
(18) – Вы служили литургию, – начал я.
(19) – Нет, нет, – сказал Замятин, улыбаясь моей невежественности.
(20) – Как я могу служить обедню?
(21) У меня ведь нет ни даров, ни епитрахили.
(22) Это казённое полотенце.
(23) И он поправил грязную вафельную тряпку, висевшую у него на шее и в самом деле напоминавшую епитрахиль.
(24) Мороз покрыл полотенце снежным хрусталем, хрусталь радужно сверкал на солнце, как расшитая церковная ткань.
(25) – Кроме того, мне стыдно – я не знаю, где восток.
(26) Солнце сейчас встает на два часа и заходит за ту же гору, из-за которой выходило.
(27) Где же восток?
(28) – Разве это так важно – восток?
(29) – Нет, конечно.
(30) Не уходите.
(31) Говорю же вам, что я не служу и не могу служить.
(32) Я просто повторяю, вспоминаю воскресную службу.
(33) И я не знаю, воскресенье ли сегодня?
(34) – Четверг, – сказал я.
(35) – Надзиратель утром говорил.
(36) – Вот видите, четверг.
(37) Нет, нет, я не служу.
(38) Мне просто легче так.
(39) И меньше есть хочется, – улыбнулся Замятин.
(40) Я знаю, что у каждого человека здесь было свое самое последнее, самое важное – то, что помогало жить, цепляться за жизнь, которую так настойчиво и упорно у нас отнимали.
(41) Если у Замятина этим последним была литургия Иоанна Златоуста, то моим спасительным последним были стихи – чужие любимые стихи, которые удивительным образом помнились там, где все остальное было давно забыто, выброшено, изгнано из памяти.
(42) Единственное, что ещё не было подавлено усталостью, морозом, голодом и бесконечными унижениями.
(43) Солнце зашло.
(44) Стремительная мгла зимнего раннего вечера уже заполнила пространство между деревьями.
(45) Я побрел в барак, где мы жили, – низенькую продолговатую избушку с маленькими окнами, похожую на крошечную конюшню.
(46) Ухватясь обеими руками за тяжелую, обледенелую дверь, я услышал шорох в соседней избушке.
(47) Там была «инструменталка» – кладовая, где хранился инструмент: пилы, лопаты, топоры, ломы, кайла горнорабочих.
(48) По выходным дням инструменталка была на замке, но сейчас замка не было.
(49) Я шагнул через порог инструменталки, и тяжелая дверь чуть не прихлопнула меня.
(50) Щелей в кладовой было столько, что глаза быстро привыкли к полумраку.
(51) Два блатаря щекотали большого щенка-овчарку месяцев четырех.
(52) Щенок лежал на спине, повизгивал и махал всеми четырьмя лапами.
(53) Блатарь постарше придерживал щенка за ошейник.
(54) Мой приход не смутил блатарей – мы были из одной бригады.
(55) – Эй, ты, на улице кто есть?
(56) – Никого нету, – ответил я.
(57) – Ну, давай, – сказал блатарь постарше.
(58) – Подожди, дай я поиграюсь ещё маленько, – отвечал молодой.
(59) – Ишь как бьётся.
(60) – Он ощупал теплый щенячий бок близ сердца и пощекотал щенка.
(61) Щенок доверчиво взвизгнул и лизнул человечью руку.
(62) – А, ты лизаться...
(63) Так не будешь лизаться.
(64) Сеня...
(65) Семён, левой рукой удерживая щенка за ошейник, правой вытащил из-за спины топор и быстрым коротким взмахом опустил его на голову собаки.
(66) Щенок рванулся, кровь брызнула на ледяной пол инструменталки.
(67) – Держи его крепче! – закричал Семён, поднимая топор вторично.
(68) – Чего его держать, не петух, – сказал молодой.
(69) – Шкуру-то сними, пока теплая, – учил Семён.
(70) – И зарой её в снег.
(71) Вечером запах мясного супа не давал никому спать в бараке, пока всё не было съедено блатарями.
(72) Но блатарей у нас было слишком мало в бараке, чтоб съесть целого щенка.
(73) В котелке ещё оставалось мясо.
(74) Семён пальцем поманил меня.
(75) – Забери.
(76) – Не хочу, – сказал я.
(77) – Ну, тогда...
(78) – Семён обвел нары глазами.
(79) – Тогда попу отдадим.
(80) Э, батя, вот прими от нас баранинки.
(81) Только котелок вымой...
(82) Замятин явился из темноты на желтый свет коптилки-бензинки, взял котелок и исчез.
(83) Через пять минут он вернулся с вымытым котелком.
(84) – Уже? – спросил Семён с интересом.
(85) – Быстро ты глотаешь...
(86) Как чайка.
(87) Это, батя, не баранинка, а псина.
(88) Собачка тут к тебе ходила – Норд называется.
(89) Замятин молча глядел на Семена.
(90) Потом повернулся и вышел.
(91) Вслед за ним вышел и я.
(92) Замятин стоял за дверьми на снегу.
(93) Его рвало.
(94) Лицо его в лунном свете казалось свинцовым.
(95) Липкая клейкая слюна свисала с его синих губ.
(96) Замятин вытерся рукавом и сердито посмотрел на меня.
(97) – Вот мерзавцы, – сказал я.
(98) – Да, конечно, – сказал Замятин.
(99) – Но мясо было вкусное.
(100) Не хуже баранины.
(В. Т.Шаламов)