Проблема морального выбора в экстремальных условиях войны — такова проблема, которая интересует В. Г. Распутина, автора предложенного текста. Писатель размышляет о том, как страшное испытание войной может сломать человека, заставить его переступить через закон, долг и совесть, обрекая на мучительное существование вдали от людей.
Позиция автора заключается в следующем: дезертирство, даже продиктованное невыносимыми психологическими страданиями и глубокой обидой на несправедливость, не может быть оправдано, так как ведёт к нравственной и физической гибели человека, отрывает его от человеческого сообщества и обрекает на жизнь, лишённую чести и покоя. Валентин Распутин показывает, что предательство долга есть прежде всего предательство самого себя. Чтобы обосновать позицию автора, обратимся к примерам из прочитанного текста.
Автор показывает, как в душе Андрея Гуськова, тяжело раненного солдата, вызревает роковое решение. После долгого лечения герой был уверен, что поедет домой, он «приготовил для встречи с родными… всего себя, до последней капли и до последней мысли». Однако приказ о возвращении в часть он воспринимает как личную трагедию и чудовищную несправедливость: «Разве это правильно, справедливо?». Это смятение чувств, эта обида, усиленная близостью родного дома, становятся психологической основой для предательства. Автор этим подчеркивает, что даже сильное душевное потрясение и искренние страдания не отменяют понятия долга, а побег, совершенный в состоянии аффекта, не снимает с человека ответственности.
Кроме того, В. Г. Распутин акцентирует внимание на внутреннем состоянии Гуськова уже после дезертирства, когда тот скрывается в зимовье. Герой превращается в затравленного зверя: «Глаза застыли и смотрели из глубины с пристальной мукой», он прислушивается к каждому звуку, а его обострившиеся слух и зрение — «далеко вижу и слышу» — являются не преимуществом, а признаком постоянного, изматывающего страха. Его существование лишено смысла и будущего, он зависит от тайги и редких визитов жены. Приведённый пример говорит о том, что, сбежав от смерти на фронте, Гуськов обрёк себя на иную, медленную смерть — духовную. Он выживает физически, но перестаёт быть частью мира людей, теряет собственное человеческое лицо, что ярче всего видит в нём Настена.
Смысловая связь между приведёнными примерами — причинно-следственная. В первом примере мы видим причину — душевный надлом и осознанный, хотя и отчаянный, выбор в пользу себя вопреки долгу. Во втором примере показано неизбежное следствие этого выбора — полная нравственная деградация и существование на грани животного мира. Именно благодаря этому контрасту формируется ясное представление авторской мысли: шаг, сделанный в сторону предательства, необратим и ведёт в пропасть одиночества и саморазрушения.
Я согласен с точкой зрения Валентина Распутина. Действительно, ничто не может служить оправданием для предательства, особенно в годы общенародного бедствия. История знает множество примеров стойкости духа, когда люди, переживая не менее страшные травмы, находили в себе силы оставаться верными присяге и товарищам. Например, герой повести Вячеслава Кондратьева «Сашка», оказавшись в похожей ситуации после ранения, даже мыслью не допускает возможности не вернуться в свою часть, потому что там его ждут друзья, там продолжается общее дело. Его выбор продиктован не страхом наказания, а чувством братства и ответственности. Гуськов же, выбрав себя, потерял всё.
Итак, текст В. Г. Распутина заставляет задуматься о цене человеческого выбора. Писатель убеждён, что в самых трудных обстоятельствах человек должен оставаться человеком, ибо отступничество от моральных законов карается страшнее, чем любая внешняя опасность, — утратой собственной души и права на нормальную жизнь среди людей.
(79)Настена помнила, что Андрей должен теперь находиться в верхнем зимовье, но не знала, что делать с лодкой: или спускаться и прятать её в речке, или оставить напротив острова под берегом - с той стороны не увидать, а на этой, если кто появится, все равно не скрыть. (80)Так что лучше и не прятать. (81)Мало ли для чего потребовалось ей за Ангару! (82)Нарезать вот талины свекру на плетенье, а тальники здесь самые богатые. (83)Михеич же как-то обмолвился, что неплохо бы сплавать на остров за прутьями - правда, на остров, не дальше, но это почти одно и то же. (84)Михеичу она скажет, что нарезала на острове, он удивится, а возразить нечем: и верно, сам подсказал, а она услужила. (85)Да и что ему возражать, если сделала доброе дело - везде ей чудятся недоверие, подгляд, даже там, где их нет. (86)Но на этот раз подгляд, оказывается, был. (87)Едва Настена, переплыв, вытащила нос лодки на сухое и, вскользь осмотревшись вокруг, стала подниматься на невысокий берег, из кустов, густо нависших над водой справа, вышел человек. (88)Настена не заметила, как он вышел, она услышала лишь шуршание гальки сзади и, испуганно обернувшись, увидела его, склонившегося над лодкой и сильными рывками подвигавшего её на каменишник. (89)Настена вскрикнула. (90)- Что же ты её так оставляешь? (91)- Унесёт, - сказал он и, пригибаясь, пошёл к ней. (92)Это был Андрей. (93)Настена кинулась к нему с оборвавшимся от испуга и радости сердцем, вздрагивая крупной дрожью и приохивая, но он не дал себя обнять, а повёл скорей за кусты, где их не видно было с Ангары, и там обнял сам, крепко сжав в руках, тяжело дыша и заглядывая в лицо. (94)- А я знал, что ты сегодня будешь, с утра знал, - щурясь оттого, что так близко видит её, бормотал он быстрыми выдыхами. (95)- Услышал утром голоса на протоке и узнал тебя. (96)Догадался, что приплывешь. (97)И весь день караулил. (98)Потом вижу: гребёшь. (99)Он прижал её к себе ещё крепче. (100)- Тише ты, медведь, - оттолкнулась она и выпятила живот. (101)- Раздавишь. (102)Не видишь, что ли? (103)- Есть? - пьянея уже этой радостью, коротко спросил он. (104)- Каши, думаешь, наелась? (105)Он неумело, отвыкнув, с отрывистым гулом засмеялся и осторожно, проверяя упругость живота, ощупал его широкой, разлапистой ладонью. (106)Настене было приятно это прикосновение, она глубоко и ласково вздохнула. (107)- Ниче ещё непонятно, - сказал он. (108)- Ну уж, непонятно... (109)Она взяла его ладонь и приставила туда, где начинал бугриться, уже чем-то упираясь, ребёнок. (110)- Понятно? (111)- Вроде че-то есть. (112)- Вроде... (113)Сам ты вроде. (114)Ещё как есть. (115)Я уж знаю: это парнишка. (116)- Знаю, - хмыкнул он. (117)- Откуда ты знаешь? (118)- Спорим на девчонку, что парнишка? (119)- Роди сперва этого. (120)- Рожу. (121)Че ж не родить? (122)Ещё не бывало такого, чтоб там оставался. (123)Настену самое же и распотешили эти слова, она рассмеялась. (124)Но, вглядевшись как следует в Андрея, она остыла, и все её счастливое возбуждение от неожиданно скорой, раньше назначенного времени встречи с ним стало меркнуть. (125)Лицо его сильно заострилось и высохло, даже сквозь бороду видно было, как обвисли на нем щеки. (126)Глаза застыли и смотрели из глубины с пристальной мукой. (127)Борода казалась уже и не черной, а грязно-пегой, завитки на ней делали ее и того более неряшливой. (128)Голову он держал, подав вперед, словно постоянно всматриваясь или вслушиваясь во что-то перед собой, - так оно скорей всего и было. (129)Волосы на голове он недавно подбирал и остриг на ощупь, они висели неровными лохмами. (130)Глаза, больше всего Настену напугали глаза: так они изменились с последней встречи, настолько зашлись тоской и потеряли всякое выражение, кроме внимания... (131)Андрей заметил, с каким страданием она смотрит на него, и дернулся: - Не нравлюсь, что ли? (132)- Андрей... (133)- Настена ткнулась ему лицом в грудь, чтобы не отвечать, и оттуда, от груди, зашептала удушливо то, что считала самым важным: - Андрей, ты не знаешь ещё: кончилась война. (134)- Знаю, - спокойно сказал он. (135)Настена отшатнулась от него: - Как знаешь? (136)Кто сказал? - Слышал ваш салют. (137)- А-а, стреляли... ага. (138)- У меня теперь глаза и уши такие стали... дале-о-ко вижу и слышу. (139)- То ли он отводил разговор, то ли действительно решил похвалиться. (140)- Самому себе завидно. (141)Утром вы ещё по большой Ангаре греблись, а я уж знал: плывут. (142)И вон откуда, с горы, от зимовья, услыхал. (143)А как на протоку вышли, и тебя определил. (144)- А я тебе ничего почти и не смогла привезти, - медленно и отчужденно, думая о другом, сказала Настена. (145)- Так, хлеба маленько да яичек. (146)Боялась, чтоб не заметили. (147)- Мне и не надо. (148)Теперь проживу, тайга накормит. (149)Мне только сетку надо, Настена. (150)Мошка вот-вот загудит. (151)Заест она меня без сетки. (152)- Сетку... (153)И правда, как я забыла про сетку? (154)- Привезешь в другой раз. (155)- Привезу... (156)Она стала думать о том, где взять сетку. (157)Его, Андрея, старую из конского волоса, давно истрепали, а лишней в доме не было. (158)Надо где-то найти: мошка хуже лютого зверя, а здесь он, мужик, один, вся мошка кинется на него. (159)Они все ещё стояли, топчась друг возле друга, рядом с молоденькими, одного с ними роста, распускающимися березками. (160)Листочки на них уже распрямились из трубочек, но были маленькие, бледные под солнцем, с глубокими бороздками. (161)В просветах между березками виднелась Ангара. (162)Деревню скрывал остров; солнце, склоняясь, било туда косым упором. (163)Берег здесь был широкий и красивый - в черемухе, в березе, раскиданными там и сям по луговине, чуть заметно покатый к воде и молчаливый, словно затаившийся или необжитый. (164)В траве хлопотали какие-то маленькие, но безголосые птички с полосатыми, как у бурундуков, спинками и высокими головками. (165)Лишь издали, но с этого же берега, давно и нудно напрашивалась на гадание кукушка. (166)Настену ещё на реке подмывало погадать, побоялась, теперь бы уж насчитала лет с двести - живи не хочу. (167)- Ну, в зимовье пойдём, нет? - спросил, оглядываясь почему-то, Андрей. (168)- Далеко, поди, - замялась Настена. (169)- Лодку брошу... не угнал бы кто. (170)- Кому здесь... (171)Настена спустилась к лодке и взяла в носу узелок с едой. (172)Но в зимовье они всё же не пошли; подыскали место, где устроиться, наткнулись они на глухую круглую полянку, перечерченную пополам белой и твердой, как кость, колодиной, на которой и уселись. (173)Настена подала Андрею узелок; Андрей, глядя куда-то вдаль, неторопливо развязал его, но, увидав хлеб, не смог сдержать нетерпения и впился в него зубами. (174)Настена старалась не смотреть, с какой жадностью он ест, и сползла с колодины на землю, удобно вытянув задеревеневшие в лодке ноги, но нет-нет да поднимала голову и украдкой косилась на Андрея, удивляясь, поражаясь уже и не ему, и не голоду его, а тому, что этот оборванный, запущенный мужик, выколупывающий сейчас из бороды хлебные крошки, и есть тот, о ком она не спала ночей и к кому стремилась из всех своих сил. (175)Господи, как же чувства человеческие капризны и смутливы! (176)До чего они требовательны и изменчивы! (177)К нему ли, к этому ли человеку, она плыла, о нём ли страдала, он ли получил над ней страшную и желанную власть? (178)Не верится. (179)Но Настена остановила себя: а не так ли и он спрашивал, впервые увидев её после фронта: к кому бежал? ради кого наломал дров? (180)А ему ведь было не Ангару переплыть - почище. (181)И тоскливо, безысходно сжалось сердце: ничего не знает о себе человек. (182)И сам себе он не верит, и сам себя боится.
(В. Г. Распутин)