«ПЕРЕПИСАТЬ ПРОБЛЕМНЫЙ ВОПРОС» – такова проблема, которая интересует Бориса Васильева, автора предложенного текста. Его позиция заключается в следующем: любая литература, даже считающаяся «низкопробной», играет важнейшую роль в становлении личности, пробуждая страсть к чтению и формируя базовые нравственные ориентиры. По мнению писателя, именно с такой литературы часто начинается любовь к книге, которая становится фундаментом духовного развития человека. Чтобы обосновать позицию автора, обратимся к примерам из прочитанного текста.
Борис Васильев рассуждает о своем детстве, когда книги были для семьи величайшей ценностью. Он отмечает, что ему, ещё ребёнку, доверяли упаковывать библиотеку при частых переездах: «Мне, например, полагалось укладывать книги». Автор показывает, как это простое, но ответственное дело физически приобщало его к миру литературы: «я физически, до пота и ломоты в неокрепших мускулах ощущал эту великую ценность». Этот пример свидетельствует о том, что уважение к книге, привитое в семье через доверие и действие, стало для мальчика первым, самым прочным уроком. Он не просто переносил фолианты, а «становился на колени перед светлыми гениями всех времен и народов», то есть уже в детском возрасте бессознательно преклонялся перед трудом писателей и силой слова.
Кроме того, Васильев акцентирует внимание на том, что именно так называемая «низкопробная» приключенческая литература сформировала в нём страстного читателя и рассказчика. Автор неслучайно показывает, каким всепоглощающим было его чтение: «Читал везде и всегда, дома и на улице, во время уроков и вместо них». По его словам, его друзьями были герои Буссенара и Майн Рида: «я скакал за всадником без головы, отбивался от коварных ирокезов, рыл подземный ход вместе с Эдмоном Дантесом». Приведённый пример-иллюстрация говорит о том, что эта литература, несмотря на критику «хорошего тона», полностью захватила его воображение, стала мостом в мир книг и даже дала практический опыт власти над словом, когда он, рассказывая истории беспризорникам, «на практике познал то, что много позднее вычитал у Ницше: «Искусство есть форма властвования над людьми…»».
Смысловая связь между приведёнными примерами – дополнение. В первом примере показано, как через семейное воспитание и физический труд закладывается фундаментальное уважение к книге как к явлению. В то время как во втором примере этот общий пиетет наполняется живым, страстным содержанием: именно «лёгкое» чтение становится тем эмоциональным топливом, которое превращает уважение в настоящую любовь и потребность. Именно благодаря этому сочетанию – глубокого почтения и захватывающего увлечения – формируется правильное представление о том, что путь к высокой литературе часто начинается с увлекательных, но честных в своей нравственной основе книг, которые «презирают раболепство и трусость и поют гимны любви и благородству».
Я согласен с точкой зрения Бориса Васильева. Действительно, ценность литературы нельзя измерять лишь условной «высотой» стиля. Её главная миссия – зажечь в человеке искру интереса, увлечь его в мир сюжетов и характеров, сформировать привычку общаться с книгой. Например, многие великие писатели признавались, что в детстве зачитывались именно приключенческими романами, которые будили фантазию и жажду познания. Эти книги, простые и ясные в своих моральных установках, становятся первой школой добра и справедливости для юной души, что гораздо важнее снобистского пренебрежения к ним.
Итак, Борис Васильев в своём тексте убедительно доказывает, что истинная литература начинается не с высокомерного отбора «достойного», а с той искренней страсти к чтению, которую может пробудить даже книга, не признаваемая строгими критиками. Детское увлечение, поддержанное уважительным отношением к печатному слову в семье, способно привести человека к настоящим духовным высотам, навсегда оставив его «стоять на коленях перед ЛИТЕРАТУРОЙ» в самом широком и благодарном смысле этого слова.
Да, меня переводят. (3)Выезжаем послезавтра. (4)И начинались сборы, лишенные лихорадочной суматохи, потому что каждый знал, что делать. (5)Мне, например, полагалось укладывать книги. (6)Возникла эта особая ответственность, когда я был ростом с ящик, но и тогда никто не проверял моей работы: родители старомодно считали, что недоверие унижает человеческую личность. (7)Это-то я теперь понял, что они так считали, а тогда, кряхтя и сопя - фолианты встречались! - осторожно снимал книги с полок, волок их к ящикам и старательно укладывал ряд за рядом. (8)И дело даже не в том, что мне доверяли упаковывать единственную ценность не только нашей семьи, но и вообще всего человечества, как я тогда сообразил, - дело в том, что я физически, до пота и ломоты в неокрепших мускулах ощущал эту великую ценность. (9)Я по детскому, первому, а следовательно, и самому прочному опыту узнал, сколь весом человеческий труд, завещанный людям на века. (10)И, становясь перед книгами на колени - иначе ведь не упакуешь, - я еще бессознательно, еще не понимая, но уже чувствуя, становился на колени перед светлыми гениями всех времен и народов.
(11)…Кажется, я так и остался стоять на коленях перед ЛИТЕРАТУРОЙ. (12)И сейчас, возвращаясь с ярмарки, горжусь, что меня хватило на это при всех несуразностях и печалях бытия. (13)Учился я огорчительно и потому, что часто менял школы, и потому, что никогда не был усидчив, и потому, что отличался памятью, обладал изрядным запасом слов и быстро наловчился рассказывать не то, о чем меня спрашивали, а то, что я знал. (14)Скажем, если вопрос касался Америки, я старался соскользнуть либо на Колумба, либо на Кортеса, либо на Пизарро. (15)А рассказывать с бабушкиной легкой руки я навострился, на ходу сочиняя то, чего не было, но что могло бы быть, это позволяло кое-как перебираться из класса в класс, а причиной всему была моя почти пагубная страсть: я читал. (16)Читал везде и всегда, дома и на улице, во время уроков и вместо них. (17)Читал все подряд, в голове образовалась полная мешанина, но постепенно все сложилось, я вынырнул из литературной пучины и смог оглядеться. (18)Годам к восьми я все знал о «Пещере Лейхтвейса» и тайнах тугов-душителей, о сокровищах Монтесумы и бриллиантах Луи Буссенара; я скакал за всадником без головы, отбивался от коварных ирокезов, рыл подземный ход вместе с Эдмоном Дантесом. (19)Моими личными друзьями были Ник Картер, Джон Адаме и Питер Мариц, юный бур из Трансвааля. (20)И обо всем этом я часами рассказывал в темных подвалах приятелям-беспризорникам, упиваясь не только самим рассказом, но и возможностью прервать его на самом интересном месте: Пить охота. (21)И не признающая никого и ничего вольница бросалась за водой без всякого промедления. (22)Я на практике познал то, что много позднее вычитал у Ницше: «Искусство есть форма властвования над людьми…». (23)Мы привыкли третировать литературу, так сказать, «низкого пошиба» куда с большим усердием, чем подобное ей в кино, на телевидении или в театре. (24)Такова традиция, признак хорошего тона и т. п. (25)Я всё понимаю, я не стремлюсь быть оригинальным, но я хочу отдать должное этой, «низкого пошиба». (26)И не только потому, что она учит уважать книгу и - выражаясь толстовским языком - «полюблять» её, а потому, что она чиста в истоках своих, в ней всегда торжествует добро, в ней всегда наказуем порок, в ней прекрасны женщины и отважны мужчины, она презирает раболепство и трусость и поет гимны любви и благородству. (27)Во всяком случае, такова была она, эта литература, в дни детства моего.
(По Б. Васильеву)