(1)Отца часто переводили с места на место, и мы привыкли собираться, Все переезды, как правило, совершались внезапно, громом среди ясного неба. (2)Отец приходил со службы, как обычно, и не с порога, не вдруг, а сняв сапоги, ремни и оружие, умывшись и сев за стол, припоминал, точно мимоходом:
Да, меня переводят. (3)Выезжаем послезавтра. (4)И начинались сборы, лишенные лихорадочной суматохи, потому что каждый знал, что делать. (5)Мне, например, полагалось укладывать книги. (6)Возникла эта особая ответственность, когда я был ростом с ящик, но и тогда никто не проверял моей работы: родители старомодно считали, что недоверие унижает человеческую личность. (7)Это-то я теперь понял, что они так считали, а тогда, кряхтя и сопя - фолианты встречались! - осторожно снимал книги с полок, волок их к ящикам и старательно укладывал ряд за рядом. (8)И дело даже не в том, что мне доверяли упаковывать единственную ценность не только нашей семьи, но и вообще всего человечества, как я тогда сообразил, - дело в том, что я физически, до пота и ломоты в неокрепших мускулах ощущал эту великую ценность. (9)Я по детскому, первому, а следовательно, и самому прочному опыту узнал, сколь весом человеческий труд, завещанный людям на века. (10)И, становясь перед книгами на колени - иначе ведь не упакуешь, - я еще бессознательно, еще не понимая, но уже чувствуя, становился на колени перед светлыми гениями всех времен и народов.
(11)…Кажется, я так и остался стоять на коленях перед ЛИТЕРАТУРОЙ. (12)И сейчас, возвращаясь с ярмарки, горжусь, что меня хватило на это при всех несуразностях и печалях бытия. (13)Учился я огорчительно и потому, что часто менял школы, и потому, что никогда не был усидчив, и потому, что отличался памятью, обладал изрядным запасом слов и быстро наловчился рассказывать не то, о чем меня спрашивали, а то, что я знал. (14)Скажем, если вопрос касался Америки, я старался соскользнуть либо на Колумба, либо на Кортеса, либо на Пизарро. (15)А рассказывать с бабушкиной легкой руки я навострился, на ходу сочиняя то, чего не было, но что могло бы быть, это позволяло кое-как перебираться из класса в класс, а причиной всему была моя почти пагубная страсть: я читал. (16)Читал везде и всегда, дома и на улице, во время уроков и вместо них. (17)Читал все подряд, в голове образовалась полная мешанина, но постепенно все сложилось, я вынырнул из литературной пучины и смог оглядеться. (18)Годам к восьми я все знал о «Пещере Лейхтвейса» и тайнах тугов-душителей, о сокровищах Монтесумы и бриллиантах Луи Буссенара; я скакал за всадником без головы, отбивался от коварных ирокезов, рыл подземный ход вместе с Эдмоном Дантесом. (19)Моими личными друзьями были Ник Картер, Джон Адаме и Питер Мариц, юный бур из Трансвааля. (20)И обо всем этом я часами рассказывал в темных подвалах приятелям-беспризорникам, упиваясь не только самим рассказом, но и возможностью прервать его на самом интересном месте: Пить охота. (21)И не признающая никого и ничего вольница бросалась за водой без всякого промедления. (22)Я на практике познал то, что много позднее вычитал у Ницше: «Искусство есть форма властвования над людьми…». (23)Мы привыкли третировать литературу, так сказать, «низкого пошиба» куда с большим усердием, чем подобное ей в кино, на телевидении или в театре. (24)Такова традиция, признак хорошего тона и т. п. (25)Я всё понимаю, я не стремлюсь быть оригинальным, но я хочу отдать должное этой, «низкого пошиба». (26)И не только потому, что она учит уважать книгу и - выражаясь толстовским языком - «полюблять» её, а потому, что она чиста в истоках своих, в ней всегда торжествует добро, в ней всегда наказуем порок, в ней прекрасны женщины и отважны мужчины, она презирает раболепство и трусость и поет гимны любви и благородству. (27)Во всяком случае, такова была она, эта литература, в дни детства моего.
(По Б. Васильеву)