«Что определяет подлинную человечность в экстремальных условиях войны?» – такова проблема, которая интересует В. Тендрякова, автора предложенного текста. Его позиция заключается в следующем: истинная сущность человека, его способность к глубокому сочувствию и самопожертвованию раскрывается не в будничных обстоятельствах, а в моменты наивысшего нравственного выбора, часто вопреки инстинкту самосохранения и всеобщей пассивности.
Чтобы обосновать точку зрения автора, обратимся к примерам из прочитанного текста. В. Тендряков рисует картину страшного единения перед лицом общей беды: «Странная толпа – полушубки и шинели русских солдат вперемешку с мундирами немцев. На лицах одинаковое выражение – подавленность, беспомощность, боль». Автор показывает, что ужас войны и вид гибнущих людей способны на мгновение стереть границы между врагами, пробудив в каждом базовое человеческое сострадание. Этот пример свидетельствует о том, что даже в горниле жестокости в людях сохраняется неистребимый нравственный закон, заставляющий забыть о ненависти перед чужой мукой. Однако это сострадание остаётся пассивным, созерцательным, оно сковано общим оцепенением и нерешительностью.
Кроме того, В. Тендряков акцентирует внимание на контрасте между этой всеобщей скованной жалостью и поступком одного человека. Рассказчик, внутренне сочувствуя кричащему у горящего госпиталя немецкому солдату, признаётся: «Но толпа меня держит, её нерешительность и бездеятельность сковывают. … Не могу решиться на то, на что никто не решается». Даже попытка двух «дюжих пехотинцев» помочь заканчивается их растерянностью, когда раненый бросается в огонь. На этом фоне автор неслучайно показывает действие Габдуллы Япарова: «легко разрубая толпу надвое, … движется шапка, туго надвинутая на крупную голову, – Япаров». Приведённый пример-иллюстрация говорит о том, что истинная человечность – это не просто способность чувствовать чужую боль, но и готовность преодолеть внутренние и внешние барьеры, чтобы действовать, рискуя собой, вопреки всеобщему бездействию. Этим автор подводит нас к мысли о том, что нравственная высота измеряется не намерениями, а поступками.
Смысловая связь между приведёнными примерами – противопоставление. В первом примере показано общее, почти инстинктивное человеческое сострадание, которое, однако, парализовано страхом и инерцией толпы. В то время как во втором примере демонстрируется индивидуальный, сознательный и жертвенный поступок, который преодолевает эту всеобщую пассивность. Именно благодаря этому контрасту формируется правильное представление о главной идее текста: подлинная человечность – это воля к действию во имя другого, даже врага, когда это действие кажется бессмысленно опасным.
Я полностью согласен с позицией В. Тендрякова. Действительно, сила духа и глубина личности проявляются в готовности к самопожертвованию, продиктованному не приказом, а голосом совести. Например, история врача Фёдора Петровича Гааза, который всю жизнь посвятил облегчению участи заключённых и каторжан в царской России, является ярким подтверждением этой мысли. Он, вопреки равнодушию системы и осуждению общества, боролся за отмену бесчеловечных железных кандалов, тратя собственные средства на помощь обездоленным. Его милосердие, как и поступок Япарова, было активным и жертвенным, оно ломало привычный ход вещей.
Итак, В. Тендряков в своём тексте поднимает вечный вопрос о сути человечности. Он убеждает нас, что она кроется не во внешности или обыденном поведении, а в той искре сострадания, которая способна вспыхнуть ярким пламенем поступка в самый тёмный час, преодолевая страх, вражду и всеобщее безмолвие. Такой поступок, даже стоивший жизни, как у Япарова, навсегда меняет тех, кто стал его свидетелем, заставляя их увидеть в казавшемся ранее «неодухотворённым» человеке высшее проявление человеческого духа.
(3)Для меня Япаров казался загадкой. (4)Какое «я» спрятано под чудовищными мышцами, под большим, как артельный котёл, черепом? (5)Умеет ли этот человек страдать, как все, любить, как все? (6)Порой мне казалось – он жив, но не живёт, просто неодухотворённо существует.
(7)Горел немецкий госпиталь, большое четырёхэтажное здание, одно из немногих оставшихся в городе. (8)Сквозь широкие окна видно – в золотистом пышущем жару с этажа на этаж падают койки, на койках лежат уснувшие от дыма, от угара немецкие раненые.
(9)Розовый дым, усеянный искрами, ввинчивался в чёрное небо. (10)На расстоянии, на размякшем снегу – толпа людей, замершая в скорбном изумлении. (11)Странная толпа – полушубки и шинели русских солдат вперемешку с мундирами немцев. (12)На лицах одинаковое выражение – подавленность, беспомощность, боль. (13)Город разбит, земля в застывшей крови, не убраны трупы, давно ли они расстреливали нас, мы – их. (14)Сейчас в толпе – единство.
(15)Толпа, тесно сбившаяся, подавленная, молча топчется. (16)Ничем не поможешь, поздно. (17)С минуты на минуту должна рухнуть кровля.
(18)А между толпой и пожарищем мечется взад-вперёд человек на костылях. (19)Поверх нижней рубахи накинут немецкий мундир, трикотажные кальсоны обтягивают тощие ноги, остро ломающиеся в коленях, одна нога босая, другая наглухо запечатана в неуклюжий гипсовый лапоть, костыли вздёргивают узкие плечи к ушам. (20)У раненого немца круглое, юное лицо со старчески запавшими глазницами, изумлённо открытый рот. (21)Он прыгает на костылях возле огня, то подступая к нему, то отодвигаясь. (22)Время от времени в тишине, нарушаемой лишь треском, шкварчанием, глухими ударами рушащихся балок внутри здания, раздаётся вопль:
– Вилли!
(23)Вопль жалобный и пронзительный, как ночной крик одинокой болотной птицы. (24)И каждый раз от этого крика в толпе колыхание. (25)Колыхнувшись, толпа снова замирает, наблюдая пляску на костылях перед огнём.
(26)– Вилли!
(27)Может, у этого немца в огне остался брат, может, друг, который стал ближе брата.
(28)– Вилли!
(29)У меня желание – вырваться из толпы, подбежать к калеке, схватить за плечи, увести: «Полно, понимаем, что беда...» (30)Но толпа меня держит, её нерешительность и бездеятельность сковывают. (31)Трусость это? (32)Не совсем – недостаток дерзости. (33)Не могу решиться на то, на что никто не решается. (34)Я стою, вздрагиваю при каждом выкрике:
– Вилли!!
(35)Кто-то не выдерживает и советует:
– Оттащите его...
(36)Выдвигаются двое дюжих пехотинцев в полушубках, внушительно широкие, казалось бы – сильные, но идут несмело, толпа держит и их.
(37)– Эй, парень, хватит... (38)Не мельтешись...
(39)Раненый, заметив их, налёг на костыли, падая вперёд всем телом, ныряет в дверь, изрыгающую густой дым. (40)Пехотинцы растерянно озираются, пятятся назад. (41)Толпа вздохнула, и вздох её почти облегчённый. (42)Чей-то голос вместе со вздохом:
– Каюк, братцы!..
(43)И в это время, легко разрубая толпу надвое, над касками, ушанками, суконными пилотками немцев движется шапка, туго надвинутая на крупную голову, – Япаров. (44)Он пробивается к огню, враскачку шагает.
(45)– Куда?
(46)– Свихнулся!
(47)– Осади назад!
(48)Но Япаров, втянув голову в плечи, вошёл в дверь.
(49)Прошла минута, другая... (50)Меня охватывает острый стыд. (51)Я же стоял ближе Япарова, раньше мог выскочить, без хлопот увести немца. (52)Теперь в провале дверей – чадная муть и выплёскивают рыжие языки пламени. (53)Вместе со стыдом неискренняя, трусливая надежда: «Не сгорит, не тот человек, не в таких переплётах бывал...»
(54)И вдруг горящее здание заскрежетало, толпа шарахнулась, потащила меня от пожара спиной вперёд. (55)Сверху на снег стали рушиться горящие балки; ударяясь о землю, ломались и шипели. (56)Едкий густой чад, крутящийся вихрь искр и тлеющих клочьев над головой...
(57)Главная улица города в мрачных развалинах. (58)По улице катится и катится без конца неряшливый поток пленных. (59)С утра до вечера несмолкающее глухое шарканье тысяч ног... (60)А по соседству с главной улицей, во дворике с горбатой и чёрной печью, среди стынущих на морозе корявых яблонь, мы долбили землю. (61)Могила походила на окоп, каких много мы оставили на своём пути. (62)Мы рыли просторную могилу, помня, что занять её придётся человеку, который в обычном окопе не помещался. (63)Но завернутое в плащ-палатку тело было маленьким, могло принадлежать и подростку. (64)Япарова вынули из пепелища обгоревшим наполовину.
(65)В прошлую ночь и этим днём меня не оставлял смутный стыд, я мучился от тихого презрения к себе. (66)И вот сейчас, когда я долбил мёрзлую землю, готовил могилу, чувствовал Япарова живым. (67)Уже не сомневался – он мог страдать, мог любить, наверно, сильней, чем я.
(По В. Тендрякову)