(1) Его звали Габдулла Япаров.
(2) Он был разведчиком из взвода пешей разведки.
(3) Для меня Япаров казался загадкой.
(4) Какое «я» спрятано под чудовищными мышцами, под большим, как артельный котёл, черепом?
(5) Умеет ли этот человек страдать, как все, любить, как все?
(6) Порой мне казалось – он жив, но не живёт, просто неодухотворённо существует.
(7) Горел немецкий госпиталь, большое четырёхэтажное здание, одно из немногих оставшихся в городе.
(8) Сквозь широкие окна видно – в золотистом пышущем жару с этажа на этаж падают койки, на койках лежат уснувшие от дыма, от угара немецкие раненые.
(9) Розовый дым, усеянный искрами, ввинчивался в чёрное небо.
(10) На расстоянии, на размякшем снегу – толпа людей, замершая в скорбном изумлении.
(11) Странная толпа – полушубки и шинели русских солдат вперемешку с мундирами немцев.
(12) На лицах одинаковое выражение – подавленность, беспомощность, боль.
(13) Город разбит, земля в застывшей крови, не убраны трупы, давно ли они расстреливали нас, мы – их.
(14) Сейчас в толпе – единство.
(15) Толпа, тесно сбившаяся, подавленная, молча топчется.
(16) Ничем не поможешь, поздно.
(17) С минуты на минуту должна рухнуть кровля.
(18) А между толпой и пожарищем мечется взад-вперёд человек на костылях.
(19) Поверх нижней рубахи накинут немецкий мундир, трикотажные кальсоны обтягивают тощие ноги, остро ломающиеся в коленях, одна нога босая, другая наглухо запечатана в неуклюжий гипсовый лапоть, костыли вздёргивают узкие плечи к ушам.
(20) У раненого немца круглое, юное лицо со старчески запавшими глазницами, изумлённо открытый рот.
(21) Он прыгает на костылях возле огня, то подступая к нему, то отодвигаясь.
(22) Время от времени в тишине, нарушаемой лишь треском, шкварчанием, глухими ударами рушащихся балок внутри здания, раздаётся вопль:
– Вилли!
(23) Вопль жалобный и пронзительный, как ночной крик одинокой болотной птицы.
(24) И каждый раз от этого крика в толпе колыхание.
(25) Колыхнувшись, толпа снова замирает, наблюдая пляску на костылях перед огнём.
(26) – Вилли!
(27) Может, у этого немца в огне остался брат, может, друг, который стал ближе брата.
(28) – Вилли!
(29) У меня желание – вырваться из толпы, подбежать к калеке, схватить за плечи, увести: «Полно, понимаем, что беда...»
(30) Но толпа меня держит, её нерешительность и бездеятельность сковывают.
(31) Трусость это?
(32) Не совсем – недостаток дерзости.
(33) Не могу решиться на то, на что никто не решается.
(34) Я стою, вздрагиваю при каждом выкрике:
– Вилли!!
(35) Кто-то не выдерживает и советует:
– Оттащите его...
(36) Выдвигаются двое дюжих пехотинцев в полушубках, внушительно широкие, казалось бы – сильные, но идут несмело, толпа держит и их.
(37) – Эй, парень, хватит...
(38) Не мельтешись...
(39) Раненый, заметив их, налёг на костыли, падая вперёд всем телом, ныряет в дверь, изрыгающую густой дым.
(40) Пехотинцы растерянно озираются, пятятся назад.
(41) Толпа вздохнула, и вздох её почти облегчённый.
(42) Чей-то голос вместе со вздохом:
– Каюк, братцы!..
(43) И в это время, легко разрубая толпу надвое, над касками, ушанками, суконными пилотками немцев движется шапка, туго надвинутая на крупную голову, – Япаров.
(44) Он пробивается к огню, враскачку шагает.
(45) – Куда?
(46) – Свихнулся!
(47) – Осади назад!
(48) Но Япаров, втянув голову в плечи, вошёл в дверь.
(49) Прошла минута, другая...
(50) Меня охватывает острый стыд.
(51) Я же стоял ближе Япарова, раньше мог выскочить, без хлопот увести немца.
(52) Теперь в провале дверей – чадная муть и выплёскивают рыжие языки пламени.
(53) Вместе со стыдом неискренняя, трусливая надежда: «Не сгорит, не тот человек, не в таких переплётах бывал...»
(54) И вдруг горящее здание заскрежетало, толпа шарахнулась, потащила меня от пожара спиной вперёд.
(55) Сверху на снег стали рушиться горящие балки; ударяясь о землю, ломались и шипели.
(56) Едкий густой чад, крутящийся вихрь искр и тлеющих клочьев над головой...
(57) Главная улица города в мрачных развалинах.
(58) По улице катится и катится без конца неряшливый поток пленных.
(59) С утра до вечера несмолкающее глухое шарканье тысяч ног...
(60) А по соседству с главной улицей, во дворике с горбатой и чёрной печью, среди стынущих на морозе корявых яблонь, мы долбили землю.
(61) Могила походила на окоп, каких много мы оставили на своём пути.
(62) Мы рыли просторную могилу, помня, что занять её придётся человеку, который в обычном окопе не помещался.
(63) Но завернутое в плащ-палатку тело было маленьким, могло принадлежать и подростку.
(64) Япарова вынули из пепелища обгоревшим наполовину.
(65) В прошлую ночь и этим днём меня не оставлял смутный стыд, я мучился от тихого презрения к себе.
(66) И вот сейчас, когда я долбил мёрзлую землю, готовил могилу, чувствовал Япарова живым.
(67) Уже не сомневался – он мог страдать, мог любить, наверно, сильней, чем я.
(По В. Тендрякову)