«Может ли ложь быть спасительной?» — над этим вопросом размышляет автор предложенного текста, описывая ситуацию, где горе сталкивается с состраданием. Евгения Ивановна, получив известие о гибели мужа и пропаже сына на войне, погружается в отчаяние: «Она упала головой на стол, стала перекатываться лбом по клеенке». Ипполитовна, пытаясь утешить подругу, предлагает сомневаться в достоверности похоронки: «Похоронки-то кто пишет? Писаря. А они при штабах, там бумаг страсть сколько... Вот и попутали». Нина, понимая, что документ точен, молча поддерживает эту версию. Так возникает главная проблема: способна ли ложь стать актом милосердия, когда правда невыносима?
Автор показывает, какую роль играет вымысел в сохранении душевных сил человека. Первый пример-иллюстрация — слова Ипполитовны: «Вон и Нинка скажет, она грамотная». Старушка сознательно искажает реальность, чтобы дать Евгении Ивановне надежду на ошибку в документах. Это не наивность, а попытка защитить от удара, который может разрушить рассудок. Подчеркивая шаткость официальных сведений («писаря… попутали»), Ипполитовна создает щит из слов, за которым горе становится немного легче дышать.
Второй пример — поведение Нины. Девушка, прочитав бумагу из военкомата, где черным по белому написано: «рядовой Завалов Николай Артамонович погиб… младший сержант Николай Николаевич… пропавших без вести», — не опровергает ложь Ипполитовны. Ее молчание становится соучастием в обмане: «Нина молчала». Этот поступок не трусость, а выбор в пользу сострадания. Она понимает: подтвердить правду — значит убить в Евгении Ивановне последнюю искру надежды, без которой та не выживет.
Смысловая связь между примерами — дополнение. Реплики Ипполитовны и молчание Нины действуют в унисон, создавая единую картину «спасительного обмана». Если первая придумывает ложь, то вторая своим безмолвием укрепляет ее. Их действия, словно два крыла, поддерживают Евгению Ивановну, не давая рухнуть в бездну отчаяния.
Позиция автора отчетливо прослеживается: в экстремальных ситуациях, таких как война, ложь может быть единственным способом сохранить человечность. Когда правда губительна, милосердие требует умения говорить неправду. Это не лицемерие, а глубокое понимание, что душевные раны иногда важнее документальной точности.
Я полностью согласен с автором. Подтверждение тому находим в рассказе М. Шолохова «Судьба человека». Андрей Соколов, потеряв семью, встречает сироту Ваню и решается на обман: называет себя его отцом. Его слова: «Я твой отец!» — ложь, но именно она спасает мальчика от одиночества, а самого Соколова — от духовной смерти. Этот вымысел становится мостом между двумя покалеченными судьбами, дарующим им силу жить дальше.
Итак, ложь может быть не грехом, а подвигом. Когда за ней стоит не корысть, а желание уберечь ближнего, она превращается в форму высшей правды — правды сердца. В мире, где горе часто громче слов, именно такой обман становится языком сострадания.
(2)Дверь почему-то оказалась открытой, в темной комнате было холодно, плита не топилась; за столом, кинув на клеенку руки, сидела Евгения Ивановна в ватнике и платке, смотрела на холодную плиту.
(3)— Что это вы в темноте? (4)— спросила Нина.
(5)Евгения Ивановна не взглянула в ее сторону.
(6)Нина вышла, раздалась, принялась растапливать плиту и все оглядывалась на Евгению Ивановну — та сидела все так же неподвижно, изредка роняя:
(7)— Вот беда-то...
(8)Свое «Вот беда-то» она проговаривала так обычно и нестрашно, как проговаривают по привычке, когда никакой особенной беды нет, и Нину тревожили не слова, а эта напряженная поза и глаза, которые никуда не смотрели, хотя были открыты.
(9)Она чистила картошку, мыла ее, ставила на плиту и все кружила, кружила словами и все думала: где и какая беда, уж не передавали ли чего по радио? (10)Что-нибудь про Сталинград или Ленинград?.. (11)И тут ей показалось, что Евгения Ивановна улыбнулась, в черном оскале блеснули металлические коронки, и задохнувшийся голос забормотал бессмыслицу:
(12)— Вот тебе и гривенники... (13)Вот и гривенники...
(14)Теперь Нине стало по-настоящему страшно. (15)Она выскользнула тихонько в сени, оттуда, боясь стукнуть дверью, — во двор, побежала к Ипполитовне.
(16)— Пойдемте к нам. (17)Там тетя Женя чего-то... (18)Сидит... (19)Она вроде не в себе, помешалась. (20)Я боюсь...
(21)Старушка пошла, держась за стенки, перехватываясь руками, Нина поддерживала ее.
(22)Евгения Ивановна все так же сидела лицом к плите и не взглянула на них, только опять выхватила гребенку, раз-другой поскребла по голове.
(23)— Ты чего это, в одеже — с порога окликнула Ипполитовна, а Евгения Ивановна будто и не слышала, только заелозила шершавыми ладонями по клеенке, как будто сметала крошки. (24)Припадая на ноги, Ипполитовна подошла, тяжело опустилась на стул, взяла ее за руки, потянула к себе.
(25)Евгения Ивановна осмысленно посмотрела на неё, сдвинув брови, как будто силилась и не могла понять обращенные к ней слова.
(26)— Сон-то, сон мой вещий — больным, переливчатым голосом выкрикивала Евгения Ивановна, — Мужики мои вон... (27)— Она упала головой на стол, стала перекатываться лбом по клеенке. (28)— Мужа убили!.. (29)А Колюшка, сын — без вести...
(30)Нина зажала рот рукой, увидела, как сразу уменьшилась, осела Ипполитовна, будто растеклась по стулу, и как некрасиво раскрылся ее запавший рот.
(31)Ипполитовна постепенно оправлялась от испуга, приходила в себя и уже скребла маленькими пухлыми руками по спине Евгении Ивановны.
(32)— Ты погоди, девка... (33)Сразу-то не верь. (34)— Она оглядывалась на Нину, словно ждала подмоги. (35)А Нина стояла, вся съежившись, чувствуя себя почему-то виноватой перед этим горем, и ничем помочь не могла.
(36)— Ты погоди... (37)Похоронки-то кто пишет? (38)Писаря. (39)А они при штабах, там бумаг страсть сколько... (40)Вот и попутали. (41)Вон и Нинка скажет, она грамотная.
(42)Нина молчала. (43)А Евгения Ивановна со стоном перекатывалась лбом по столу, гребенка выпала из ее волос, волосы рассыпались, липли к мокрым щекам. (44)Вдруг она оторвала голову от стола и замерла, вроде к чему-то прислушиваясь. (45)Пошарила в карманах ватника, вытащила бумагу, всхлипнула, подала Нине.
(46)Нина прочитала. (47)Эта бумага была из горвоенкомата, ней значилось, что, по наведенным справкам, рядовой Завалов Николай Артамонович погиб в декабре 1941 года, а младший сержант Николай Николаевич с ноября 1941 года числится в пропавших без вести.
(48)И опять Евгения Ивановна стала плакать, припав головой к столу.
(49)— Ну, дак что? (50)— и тут нашлась Ипполитовна. (51)— Нюрку Милованову знаешь? (52)Энту, с Кирпичной?.. (53)Пришел мужик домой без ноги, а через месяц на него похоронка, сам и получил... (54)Война большая, сколько людей в ней, кого и попутают...
(55)Евгения Ивановна притихла, только изредка всхлипывала, конечно, ничему этому она не верила, смотрела и слушала просто так, для последней душевной зацепки, чтобы смирить первое горе.
(56)Требования: А Нина думала о Луке из пьесы «На дне», про которого все говорят, что он жулик и вредный утешитель... (57)А Нина видела его доброту, ведь он один пожалел умершую Анну, за это она любила его. (58)И сейчас думала, что в жизни нельзя без утешителей, иначе сломается душа; страшную правду надо впускать постепенно, придерживая ее святой ложью, иначе душа не выдержит... (59)Даже металл не выдерживает огромного одноразового удара, а если нагрузку распределять порциями, металл будет жить долго, до последней усталости... (60)А человеческая душа — не металл, она хрупка и ранима... (М.В. (61)Глушко)
(62)**
(По М.В. Глушко*)
* Мария Васильевна Глушко (1922–1993) — советская писательница, автор исторических романов и повестей, участница Великой Отечественной войны.