(1) В тринадцать лет, среди тяжёлых людей, в кругу которых я жил, сердце моё властно привлекала сестра хозяйки — женщина лет тридцати, стройная, как девушка, с кроткими глазами Богоматери, — они освещали лицо, удивительно правильное и нежное.
(2) Эти голубые глаза смотрели на всё ласково, внимательно, но, когда говорилось что-нибудь грубое или злое, светлый взгляд странно напрягался, как это бывает у людей, которые плохо слышат.
(3) Была она молчалива, говорила только самое необходимое: о здоровье, о муже и погоде, о прислуге, священниках и портнихах; я никогда не слышал из её уст дурного слова о человеке.
(4) Что-то осторожное и неуверенное было в её движениях, точно она всегда боялась споткнуться или задеть кого-либо.
(5) Порой мне казалось, что она близорука, иногда я думал, что эта тихая женщина живёт во сне.
(6) Над ней посмеивались.
(7) Бывало, соберутся у хозяйки женщины, подобные ей — такие же толстые, сытые, бесстыдные на словах, — распарят себя чаем, размякнут и начнут рассказывать друг другу анекдоты о мужьях, — сестра хозяйки слушает нагие слова, и тонкая кожа её щёк горит румянцем смущения, длинные ресницы тихонько прикрывают глаза, и вся она сгибается, точно травинка, на которую плеснули жирными помоями.
(8) 3аметив это, хозяйка радостно кричит:
— Глядите-ка, Лина-то зарделась...
(9) Ой, смешная!
(10) А бабы ласково укоряли её:
— Что это вы!..
(11) Прислуживая за столом, я слушаю эти речи и вижу, как гнётся лебединая шея милой женщины, вижу её маленькие пылающие уши, запутанные в русых локонах, вижу, как её пальцы ломают и крошат печенье.
(12) Мне до слёз, до бешенства жаль её, а бабы хохочут:
— Нет, вы глядйте-ка, Лина-то!..
(13) Я был уверен, что этой женщине невыносимо тяжело среди подруг, и для меня было ясно, что я должен помочь ей.
(14) Но как?
(15) Я слишком хорошо для своих лет знал, каково не книжное отношение мужчин и женщин, но книги дали мне спасительную силу верить в возможность каких-то иных отношений, и я упрямо мечтал о них, воображая нечто величественное и трогательное.
(16) Не может же быть, чтоб для всех женщин и мужчин любовь являлась в тех же формах, в каких её знают дикий бык, солдат Ерофеев и хвастливо бесстыдная прачка Орина.
(17) Я упорно думал — как же мне помочь милой женщине, которая явно не хочет слышать и видеть грубой жизни, не годится для неё?
(18) Мне снились героические сны: вот я — атаман разбойников, здоровый молодец в красном кафтане, с ножом за поясом и в меховой шапке набекрень.
(19) Мои товарищи подожгли дом, где жила она, а я, схватив её на руки, бегу по двору, к моему коню.
(20) Снилось, что я — колдун и мне подвластны все черти, они сделали невидимыми меня и её; вот мы оба, лёгкие, как снежинки, плывём с ней по воздуху, над пустынным полем, синим от синего неба, а впереди, между пирамид елей, стоит снежно-белый дом, из окон его, открытых настежь, в поле, навстречу нам рекой течёт удивительная музыка — от неё замирает сердце, и всё тело поёт, напитанное ею.
(21) И вот однажды она заметила, что я слишком упорно слежу за ней, всё чаще её глаза стали встречаться с моими, и наконец, когда я отпирал ей двери крыльца, она, раньше проходившая мимо меня молча, стала говорить мне:— Здравствуй!
(22) Разумеется, я расширил это приветствие, — оно звучало, как приказание мне: «Здравствуй для меня!»
(23) Я ликовал.
(24) Конечно, царица, для тебя!
(25) Это предрешено мне судьбой моей, всеми силами жизни и всеми книгами, — для тебя!
По Горькому М.