(1) Вчера я писал маме: «Пришли мне, пожалуйста, халвы…».
(2) Московской халвы с орехами.
(3) Её продавали недалеко от дома, по дороге в библиотеку-читальню имени Толстого, где просижено столько долгих и незаметных вечеров.
(4) Синие галки за окнами сливались с небом, зажигались уличные фонари…
(5) А подальше была почта, откуда мама отправляла посылки, неумело забивая гвоздики в ящик, всегда вкось, так что острые кончики их обязательно вылезали из боковых стенок, и я боялся, не оцарапала ли она себе руки.
(6) Пальцы не слушались её из-за старого ревматизма: пока обстирает шестерых детей — часами руки в воде.
(7) Теперь нас стало меньше вокруг неё.
(8) Дети растут долго, а уходят быстро…
(9) Из разных мест на адрес, спрятанный под номером почты, присылали мармелад, колбасу, клюквенное варенье в банках, пряники на меду — блестки лакомств, украшающих могучую каждодневность гороховых супов и пшенных каш.
(10) Посылки прибывали раз в пять дней, по строгому расписанию, составленному нами с учетом расстояний от Москвы, от среднерусской речки Цны, от деревни Манухино в ржаных полях…
(11) Вчера мы выворачивали ящики на голый стол, всем расчетом первого орудия третьей батареи садились вокруг и съедали очередные гостинцы в один присест.
(12) Правда, никогда не садился с нами Федор Лушин, хотя изредка брал увольнительную за посылкой и приносил с почты фанерный ящик, перевязанный шпагатом с сургучными печатями.
(13) Фёдор аккуратно поддевал крышку лезвием грубого карманного ножа и прятал содержимое в головах под матрас.
(14) Он молчал, его никто не трогал, кроме Эдьки Музыря, который пересчитывал нас за столом, охватывая глазами посылочные дары и тыча в грудь каждого длинным и острым пальцем.
(15) Вдруг он останавливался и вопил:
— Опять нет этого жмота Лушина?
(16) Эдька срывался и бежал искать Федора, а если находил, то орал на всю казарму:
— Жмот!
(17) Иди живо за стол!
(18) Держи свое дерьмо под подушкой, а с нами садись, пируй!
(19) Не омрачай души беспечной!
(20) Мы вразумляли Эдьку, чтобы он оставил Лушина в покое, но Эдька не вразумлялся, и хозяин перочинного ножа Сапрыкин заключал коротко и бесповоротно:
— Псих.
(21) Мы остались со старшиной на боковой дороге.
(22) Повернут ли сюда немцы?
(23) Боковых дорог много, рассыпаться по всем — не хватит немцев…
(24) Гаубица остыла от дневного зноя, и было приятно приложить к её холодному телу распаленную щеку, сидя на лафете.
(25) Ястреб спал, положив голову на ребро щита, как собака, я держал поводья уздечки в руке, сказав старшине:
— И вы спите.
(26) — Не получится.
(27) — Никогда не думал, что героическое на войне — это не спать ночь за ночью.
(28) Наверно, легче подкрасться к врагу и бросить гранату.
(29) — Один раз подкрасться легче, — ответил старшина.
(30) — А придётся много.
(31) Эта война…
(32) Это такая война…
(33) Он замолчал, ища слов.
(34) — Какая? — спросил я, уже боясь, что он забыл про меня.
(35) — Ответственная…
(36) Героическое — это…
(37) Как тебе сказать, Прохоров…
(38) Уж очень вы умные, просто скажешь — не поймёте…
(39) Это — чтобы не завоевали тебя…
(40) Год, два, больше…
(41) Никогда…
(42) Не за город сражение…
(43) Отечество, Прохоров!
(44) — Понятно.
(45) — И героев должно быть много.
(46) — У нас хороший командир.
(47) — И бойцы хорошие.
(48) Ещё не герои, конечно, но…
(49) — Мы мало воевали.
(50) — Вот чего жалко…
(51) — Жалко, что мы мало знали друг друга.
(52) Казалось, все знали, а не все…
(53) Лушин!
(54) Прятал под подушку посылки, а теперь всех кормит.
(55) — Ему мать в посылках присылала сухари, — сказал старшина.
(56) — Покажи вам — посмеетесь над ней.
(57) Мать обидишь.
(58) Он просил: не надо, мать.
(50) Я писал ей, спасибо, Анастасия Ивановна, в нашей армии хорошо кормят, полное меню сообщал, а она — опять сухари!
(60) — Неграмотная?
(61) — Ей читали!
(62) Может, просто от любви посылала, Прохоров?
(63) Пошлёт — и легче.
(64) Первый-то месяц он её закидывал письмами — и то, и то пришли, чтобы, значит, с вами пировать.
(65) А где она возьмет то и то?
(66) И давай она сушить Федору сухари.
(67) А он их прятал и скармливал по ночам.
(68) — Кому?
(69) — Коням.
(70) Как давно это было, когда мы весело отрывали от посылочных ящиков фанерки, старательно исписанные руками матерей, и шумели, высыпая лакомства на батарейный стол, и смеялись над Лушиным, который всегда уходил на это время.
(71) — Хочешь сухарика? — спросил меня старшина.
(72) Мы грызли сухари, а ночь спала над степью вместо нас.
(73) Мерцая звездами, ночь тянулась длинно и тихо, пока не впечатались в неё торопливые шаги.
(Д. М. Холендро)