В поле зрения русского писателя ХХ века Д. М. Холендро находится проблема материнской любви, вечной, как сама жизнь.
Автор вспоминает о том, как мать посылала в воинскую часть посылки и как заколачивала гвоздики больными от «старого ревматизма» пальцами. В их части служил солдат, мать которого не могла послать что-нибудь вкусное, только сухари.
Автор хотел сказать, что материнская забота никогда не иссякает. Мать всегда беспокоится о детях, даже если они уже повзрослели. Она отдаст всё, что у неё есть. Мать не может оставить сына-солдата без посылки. Если у неё нет возможности послать сладости, она делится тем, что у неё есть.
Я думаю, что автор прав. Действительно, матери отдадут последнее, а сами могут остаться голодными.
О том, что материнская любовь сильная, прочная и вечная, сказано немало многими известными личностями. О судьбе крестьянской матери Корчагиной Матрёны Тимофеевны писал Н. А. Некрасов в поэме «Кому на Руси жить хорошо». Когда умер сынок Демушка, Матрёна Тимофеевна и день и ночь находилась у могилки и молилась. Она всегда защищала своих детей: «За них горой стояла я…». Однажды странница-богомолка потребовала, чтобы женщины по постным дням не кормили детей грудью. Матрена Тимофеевна не послушалась её. Она считала, что ребенок перед Богом ни в чем не виноват. Другого сынка её — восьмилетнего Федотушку — отдали в подпаски. Он пожалел волчицу, потому что она была очень худая. Мальчик понял, что у неё есть детёныши и не стал отбирать у неё овцу. Матрена Тимофеевна просила защиты у помещика, и тот простил мальчика, а мать наказали плетьми. Когда Федот уходил, она сказала ему, чтобы он не оглядывался, а то она осердится на него. Так мать защитила от физического истязания сына.
В романе А. М. Горького «Мать» рассказывается, как Пелагея Ниловна Власова узнала, что сын Павел стал революционером. Участники революционного кружка собирались в их доме. Мать знала о них многое. Ниловна гордилась сыном и одновременно боялась за него. Когда пришли жандармы для обыска, она всеми силами старалась подавить страх. Она помогала сыну: отнесла записку в газету, чтобы статья о положении рабочих попала в номер, сама предложила помощь в распространении листовок. Ниловна начинала понимать, что их с сыном объединяло не только кровное родство, но и общая идея — забота о рабочих. Она не оставляла сына в трудные моменты: вместе с ним была на первомайской демонстрации и поддерживала знамя, ходила к нему в тюрьму, присутствовала на суде. Она обещала сыну и его девушке, что приедет к ним на поселение и поможет нянчить детей. Отважная женщина, она распространяла листовки с речью сына на суде. Мать, идущая вместе с сыном по дороге правды, — мать-героиня. О такой героической и самоотверженной любви и хотел сказать М. Горький.
Итак, неиссякаемая любовь матери помогает нам жить. Ради детей мать может жертвовать покоем, здоровьем, жизнью. Беззаветная повседневная материнская любовь в большей степени, чем что-либо, бережёт нас.
Московской халвы с орехами. Ее продавали недалеко от дома, по дороге в библиотеку-читальню имени Толстого, где просижено столько долгих и незаметных вечеров. Синие галки за окнами сливались с небом, зажигались уличные фонари… А подальше была почта, откуда мама отправляла посылки, неумело забивая гвоздики в ящик, всегда вкось, так что острые кончики их обязательно вылезали из боковых стенок, и я боялся, не оцарапала ли она себе руки. Пальцы не слушались ее из-за старого ревматизма: пока обстирает шестерых детей — часами руки в воде. Теперь нас стало меньше вокруг нее. Дети растут долго, а уходят быстро…
Из разных мест на адрес, спрятанный под номером почты, присылали мармелад, колбасу, клюквенное варенье в банках, пряники на меду — блестки лакомств, украшающих могучую каждодневность гороховых супов и пшенных каш. Посылки прибывали раз в пять дней, по строгому расписанию, составленному нами с учетом расстояний от Москвы, от среднерусской речки Цны, от деревни Манухино в ржаных полях… Вчера мы выворачивали ящики на голый стол, всем расчетом первого орудия третьей батареи садились вокруг и съедали очередные гостинцы в один присест. Правда, никогда не садился с нами Федор Лушин, хотя изредка брал увольнительную за посылкой и приносил с почты фанерный ящик, перевязанный шпагатом с сургучными печатями. Федор аккуратно поддевал крышку лезвием грубого карманного ножа и прятал содержимое в головах под матрас. Он молчал, его никто не трогал, кроме Эдьки Музыря, который пересчитывал нас за столом, охватывая глазами посылочные дары и тыча в грудь каждого длинным и острым пальцем. Вдруг он останавливался и вопил:
— Опять нет этого жмота Лушина?
Эдька срывался и бежал искать Федора, а если находил, то орал на всю казарму:
— Жмот! Иди живо за стол! Держи свое дерьмо под подушкой, а с нами садись, пируй! Не омрачай души беспечной!
Мы вразумляли Эдьку, чтобы он оставил Лушина в покое, но Эдька не вразумлялся, и хозяин перочинного ножа Сапрыкин заключал коротко и бесповоротно:
— Псих
Мы остались со старшиной на боковой дороге. Повернут ли сюда немцы? Боковых дорог много, рассыпаться по всем — не хватит немцев… Гаубица остыла от дневного зноя, и было приятно приложить к ее холодному телу распаленную щеку, сидя на лафете. Ястреб спал, положив голову на ребро щита, как собака, я держал поводья уздечки в руке, сказав старшине:
— И вы спите.
— Не получится.
— Никогда не думал, что героическое на войне — это не спать ночь за ночью. Наверно, легче подкрасться к врагу и бросить гранату.
— Один раз подкрасться легче, — ответил старшина. — А придется много. Эта война… Это такая война…
Он замолчал, ища слов.
— Какая? — спросил я, уже боясь, что он забыл про меня.
— Ответственная… Героическое — это… Как тебе сказать, Прохоров… Уж очень вы умные, просто скажешь — не поймете… Это — чтобы не завоевали тебя… Год, два, больше… Никогда… Не за город сражение… Отечество, Прохоров!
— Понятно.
— И героев должно быть много.
— У нас хороший командир.
— И бойцы хорошие. Еще не герои, конечно, но…
— Мы мало воевали.
— Вот чего жалко…
— Жалко, что мы мало знали друг друга. Казалось, все знали, а не все… Лушин! Прятал под подушку посылки, а теперь всех кормит.
— Ему мать в посылках присылала сухари, — сказал старшина. — Покажи вам — посмеетесь над ней. Мать обидишь. Он просил: не надо, мать. Я писал ей, спасибо, Анастасия Ивановна, в нашей армии хорошо кормят, полное меню сообщал, а она — опять сухари!
— Неграмотная?
— Ей читали! Может, просто от любви посылала, Прохоров? Пошлет — и легче. Первый-то месяц он ее закидывал письмами — и то, и то пришли, чтобы, значит, с вами пировать. А где она возьмет то и то? И давай она сушить Федору сухари. А он их прятал и скармливал по ночам.
— Кому?
— Коням.
Как давно это было, когда мы весело отрывали от посылочных ящиков фанерки, старательно исписанные руками матерей, и шумели, высыпая лакомства на батарейный стол, и смеялись над Лушиным, который всегда уходил на это время.
— Хочешь сухарика? — спросил меня старшина.
Мы грызли сухари, а ночь спала над степью вместо нас. Мерцая звездами, ночь тянулась длинно и тихо, пока не впечатались в нее торопливые шаги.