(1) В юности, в начале творческого пути, у поэта иногда вдруг получаются такие перлы искусства, которые изумляют всех.
(2) Потом он приобретает опыт, становится мастером, постигает законы композиции, архитектоники, гармонии и дисгармонии, обогащается целым арсеналом средств и профессиональных секретов.
(3) И вот, вооружившись всем этим, он всю жизнь пытается сознательно достичь той же высоты, которая в юности далась ему как бы случайно.
(4) Можно исследовать химический состав, технологию производства, рецепты, тайны мастерства и все точно узнать: почему фарфоровая чашка звенит красиво и ярко, а просто глиняная издает глухой звук.
(5) Но мы никогда не узнаем – почему одни фразы, стихотворные строки, строфы бывают звонкими, а другие глухими.
(6) Дело вовсе не в глухих согласных, шипящих, закрытых и открытых звуках.
(7) Каждое слово без исключения может звенеть, будучи поставленным на свое место.
(8) Слова одни и те же, но в одном случае из них получается фарфор, бронза, медь, а в другом случае – сырая клеклая глина.
(9) Один поет, а другой хрипит.
(10) Один чеканит, другой мямлит.
(11) Одна строка как бы светится изнутри, другая тускла и даже грязна.
(12) Одна похожа на драгоценный камень, другая – на комок замазки.
(13) Почему герои «Мертвых душ» вот уже стольким поколениям читателей кажутся удивительно яркими, выпуклыми, живыми?
(14) Ни во времена Гоголя, ни позже, я думаю, нельзя было встретить в чистом виде ни Собакевича, ни Ноздрева, ни Плюшкина.
(15) Дело в том, что в каждом из гоголевских героев читатель узнает…
(16) Себя!
(17) Характер человеческий очень сложен.
(18) Он состоит из множества склонностей.
(19) Гоголь взял одного нормального человека (им мог быть и сам Гоголь), расщепил его на склонности, а потом из каждой склонности, гиперболизировав ее, создал самостоятельного героя.
(20) В зародышевом состоянии живут в каждом из нас и склонность к бесплодному мечтательству, и склонность к хвастовству, и склонность к скопидомству, хотя в сложной совокупности характера никто из нас не Манилов, не Ноздрев, не Плюшкин.
(21) Но они нам очень понятны и, если хотите, даже близки.
(22) Однажды я ночевал в коренном дагестанском ауле.
(23) Днем, пока мы суетились и разговаривали, обедали и пели песни, ничего не было слышно, кроме обыкновенных для аула звуков: крик осла, скрип и звяканье, смех детей, пенье петуха, шум автомобиля и вообще дневной шум, когда не отличаешь один звук от другого и не обращаешь на шум внимания, хотя бы потому, что и сам принимаешь участие в его создании.
(24) Потом я лег спать, и мне начал чудиться шум реки.
(25) Чем тише становилось на улице, тем громче шумела река.
(26) Постепенно она заполнила всю тишину, и ничего в мире кроме нее не осталось.
(27) Властно, полнозвучно, устойчиво шумела река, которой днем не было слышно нигде поблизости, Утром, когда мир снова наполнился криками петуха, скрипом колеса, громыханием грузовика и нашим собственным разговором о всякой ерунде, я спросил у жителей аула и узнал все же, что река мне не приснилась, она действительно существует в дальнем ущелье за горой, только днем ее не слышно.
(28) Каково же художнику сквозь повседневную суету жизни прислушиваться к постоянно существующему в нем самом и в мире, но не постоянно слышимому голосу откровения?