(1) «До первого теплого дня» — иначе я и не думал.
(2) Спадут морозы — и до свиданья, только меня и видели в детском доме!
(3) Но вышло иначе.
(4) Я никуда не удрал.
(5) Меня удержали чтения…
(6) С утра мы ездили в пекарню за хлебом, потом занимались.
(7) Считалось, что мы в первой группе, хотя по возрасту кое—кому пора уже было учиться в шестой.
(8) Старенькая преподавательница Серафима Петровна, приходившая в школу с дорожным мешком за плечами, учила нас…
(9) Право, мне даже трудно объяснить, чему она нас учила.
(10) Помнится, мы проходили утку.
(11) Это были сразу три урока: география, естествознание и русский.
(12) На уроке естествознания утка изучалась как утка какие у нее крылышки, какие лапки, как она плавает и так далее.
(13) На уроке географии та же утка изучалась как житель земного шара: нужно было на карте показать, где она живет и где ее нет.
(14) На русском Серафима Петровна учила нас писать «у—т—к—а» и читала что—нибудь об утках из Брема.
(15) Мимоходом она сообщала нам, что по—немецки утка так—то, а по—французски так—то.
(16) Кажется, это называлось тогда «комплексным методом».
(17) В общем, все выходило «мимоходом».
(18) Очень может быть, что Серафима Петровна что—нибудь перепутала в этом методе.
(19) Она была старенькая и носила на груди перламутровые часики, приколотые булавкой, так что мы, отвечая, всегда смотрели, который час.
(20) Зато по вечерам она нам читала.
(21) От нее я впервые услышал сказку о сестрице Аленушке и братце Иванушке.
(22) Солнце высоко,
Колодец далеко,
Жар донимает,
Пот выступает.
(23) Стоит козлиное копытце
Полное водицы.
«Али—Баба и сорок разбойников» в особенности поразили меня. «Сезам, отворись!» Я был очень огорчен, прочтя через много лет в новом переводе «Тысячи одной ночи», что нужно читать не Сезам, а Сим—Сим, и что это какое—то растение, кажется, конопля.
(24) Сезам — это было чудо, заколдованное слово.
(25) Как я был разочарован, узнав, что это — просто конопля.
(26) Без преувеличения можно сказать, что я был потрясен этими сказками.
(27) Больше всего на свете мне хотелось теперь научиться читать, как Серафима Петровна.
(28) В общем, мне понравилось в детском доме.
(29) Тепло, не дует, кормят да еще учат.
(30) Не скучно, во всяком случае, не очень скучно.
(31) Товарищи относились ко мне хорошо, — наверное, потому, что я был маленького роста.
(32) В первые же дни я подружился с двумя хулиганами, и мы не теряли свободного времени даром.
(33) Одного из моих новых друзей звали Ромашкой.
(34) Он был тощий, с большой головой, на которой росли в беспорядке кошачьи желтые космы.
(35) Нос у него был приплюснутый, глаза неестественно круглые, подбородок квадратный — довольно страшная и несимпатичная морда.
(36) Мы с ним подружились за ребусами.
(37) Я хорошо решал ребусы, это его подкупило.
(38) Другой был Валька Жуков, ленивый мальчик с множеством планов.
(39) То он собирался поступить в Зоологический сад учиться на укротителя львов, то его тянуло к пожарному делу.
(40) В пекарне ему хотелось быть пекарем; из театра он выходил с твердым намерением стать актером.
(41) Впрочем, у него были и смелые мысли.
(42) — А что, если…
(43) — начинал он задумчиво.
(44) — Землю прорыть насквозь и на ту сторону выйти, — язвительно подхватывал Ромашка.
(45) — А что, если…
(46) — Живую мышь проглотить…
(47) Валька любил собак.
(48) Все собаки на Садово—Триумфальной относились к нему с большим уважением.
(49) Но все же Валька — это был только Валька, а Ромашка — Ромашка.
(50) До Петьки и тому и другому было далеко.
(51) Не могу передать, как я скучал без него.
(52) Я обошел все места, по которым мы бродили, спрашивал о нем у беспризорников, дежурил у распределителей, у детских домов.
(53) Нет и нет.
(54) Уехал ли он в Туркестан, пристроившись в каком—нибудь ящике под международным вагоном?
(55) Вернулся ли домой пешком из голодной Москвы?
(56) Кто знает!
(57) Только теперь, во время этих ежедневных скитаний, я узнал и полюбил Москву.
(58) Она была таинственная, огромная, снежная, занятая голодом и войной.
(59) Карты висели на площадях, и красная нитка, поддерживаемая флажками, проходила где—то между Курском и Харьковом, приближаясь к Москве.
(60) Охотный ряд был низкий, длинный, деревянный и раскрашенный.
(61) Художники—футуристы намалевывали странные картины на его стенах — людей с зелеными лицами, церкви с падающими куполами.
(62) Такие же картины украшали высокий забор на Тверской.
(63) В окнах магазинов висели плакаты РОСТа:
Ешь ананасы,
Рябчиков жуй, —
День твой последний
Приходит, буржуй.
(64) Это были первые стихи, которые я самостоятельно прочитал.