(1)— И зачем дети так быстро растут? (2)Оставались бы несмышлёными!
(3)Ещё помолчала и прибавила:
— Шушлёпиками!
(4)— А кто это? — спросил я. (5)— Несмышлёные шушлёпики.
(6)Мы шли по морозу в детский сад, я крепко держался за мамину руку, воображая себя шушлёпиком, представляя себе, каков этот шушлёпик бывает и какая жизнь шушлёпиков в детском саду военного времени.
(7)И ничего-то у меня не получалось.
(8)Наверное, всё-таки шушлёпики — это добрые, но ничего не понимающие в жизни маленькие люди, то есть дети, но разве есть сейчас такие?
(9)Я с довольно большой задержкой сообразил, что про шушлёпика мамочка просто со мной пошутила, чтобы уйти от моих серьёзных соображений и не плакать у меня на глазах в который раз. (10)Прощаясь в саду, она только добавила, что папу взял с собой литерный поезд — ещё одно взрослое слово военных лет. (11)Пояснила: такой поезд идёт почти без остановок, на больших станциях усталые паровозы отцепляют, а прицепляют сменные, уже заполненные углём и водой, полные сил, и они мчат к Москве танки, пушки, солдат. (12)И летит такой поезд без всяких расписаний, и все составы, что попадаются ему навстречу, даже с ранеными, задерживают на запасных путях. (13)Потому что новые силы должны сразу вступить в бой.
(14)Конечно, это было сообщение не для мальчика на седьмом году жизни, если бы жизнь стояла мирная. (15)Но для того дня, для тех дней и часов декабря первого года войны — мамины слова я услышал как разговор женщины с почти взрослым сыном.
(16)Она не наклонялась, например, ко мне, не разъясняла что-то пока мне недоступное, а говорила так, как говорила бы, наверное, Елене Ивановне в своей лаборатории или даже начальнику госпиталя Викторову.
(17)Да, второй отъезд отца на войну, а перед этим госпиталь, койка в красивом зале старинного дома, где он лежал, уже загипсованный, но ещё, как оказывается, и не воевавший по-настоящему, чему-то уже крепко научил меня.
(18)Чему? (19)Толком и не обозначишь, но нечаянная радость почему-то выбрала именно меня. (20)А за это надо если и не рассчитываться, то отвечать. (21)Самому себе хотя бы.
(22)Отец ушёл на войну во второй раз, значит, что-то хотело, чтобы я по-настоящему, даже по-взрослому, понял, что такое снова расстаться с ним.
(23)Выходит, я не постиг этого как следует в первый раз? (24)Раз мне — но ведь прежде всего ему и маме — дают попробовать проститься снова.
(25)И чем это кончится?
(26)А ведь совсем рядом какая-то сила или случай, или горе настоящее, не сказавшись горем, спрятало от нас дядю Борю: не погиб, но пропал без вести! (27)А папа не пропал, его ранило, он вернулся к нам — ещё раз попрощаться, может быть? (28)И уехать на литерном поезде, перед которым расступаются все иные поезда и паровозы?
(29)Ну нет, такое просто так не происходит. (30)И что-то это значит.
(31)Я, конечно, поднялся в группу, покатался на коне с колёсиками и краснозвёздными нарисованными попонами, на котором скакал маршал Ворошилов, рассказал другу Димке о ночном отъезде отца, потом ел, слушал сказку про Конька-Горбунка, которую читала воспитательница Варвара Клавдиевна...
(32)И всё время чувствовал какую-то непонятную и совершенно взрослую печаль.
(33)Никто не знает, как исчезают в нас легкомысленные, прекрасно глупенькие и бестолковые шушлёпики. (34)Наверное, они исчезают из всех по-разному. (35)И не в один день, даже не в один год.
(36)Но в тот день, перед которым ночью второй раз уехал на войну отец, я, ничем не переменившись внешне, простился с шушлёпиком внутри себя.
(37)Как жалко мне теперь того шушлёпика-то!
(38)А тогда жалко не было.
(По А. А. Лиханову*)
*Альберт Анатольевич Лиханов (1935-2021) — советский и российский писатель, журналист, академик. Автор романа «Лабиринт», повестей «Чистые камушки», «Обман»...