(1) Однажды по телефону меня попросили выступить перед молодой аудиторией.
(2) Я согласилась…
(3) В назначенный час в сумке лежал мой творческий багаж — три столичных журнала с моими рассказами.
(4) Мне было восемнадцать лет, и я твёрдо верила, что я — писатель.
(5) Наконец подкатил обычный «рафик», если не считать одной странноватой детали: его окошки были довольно крепко зарешечены.
(6) 3а рулём сидел молодой человек в форме, из чего я поняла, что выступать придётся в воинской части.
(7) Он приоткрыл дверцу и крикнул почтительно:
(8) — Товарищ писатель?
(9) Садитесь в «воронок»!
(10) Часа через полтора машина остановилась перед высокими железными воротами.
(11) Молодой человек в форме провёл меня через проходную, и мы пошли коридорами, пока не уперлись в дверь с табличкой «Начальник колонии».
(12) — Это… куда же мы приехали? — слабо спросила я моего конвоира.
(13) — Как куда?
(14) В воспитательно-трудовую колонию…
(15) Нам писателя давно обещали в «Обществе книголюбов», — и открыл дверь.
(16) Начальник колонии поднял голову и оторопело посмотрел на меня.
(17) — Терещенко!
(18) Ты кого привёз?
(19) Я же писателя заказывал!
(20) Тут моя душа очнулась и затрепетала всеми фибрами авторского самолюбия.
(21) — Я и есть писатель! — воскликнула я.
(22) — Вот… — я судорожно выхватила журналы из сумки.
(23) — Вот… можете убедиться…
(24) — Вы на какие темы лекции проводите?
(25) — На морально-этические… — пробормотала я, чувствуя слабость в коленях.
(26) — О!
(27) То, что надо!
(28) Актовый зал был битком набит серо-чёрными ватниками.
(29) Лица же над ватниками… (З0)Лиц не было.
(31) Я их не видела.
(32) Были серые, тусклые, бритоголовые рожи. (ЗЗ)Без возраста.
(34) 3ыбким голосом, не поднимая глаз от страницы, я бормотала текст своего рассказа…
(35) Прошла минута, две. (З6)Вдруг из задних рядов сказали громко:
(37) — Ну, хвать уже!
(38) Пусть поёт…
(39) Я запнулась и выронила журнал, попятилась, наткнулась на фортепиано и, не удержав равновесия, с размаху села на открытую клавиатуру…
(40) Ватники взревели от восторга.
(41) — Э-эй!! — орали мне.
(42) — Сыграй ещё!!!
(43) Но дикий аккорд, неожиданно извлечённый из инструмента, как это ни странно, вдруг привёл меня в чувство.
(44) — Я спою! — выкрикнула я в отчаянии, взяла три дребезжащих аккорда и запела им Галича…
(45) Облака плывут, облака,
В милый край плывут, в Колыму,
И не нужен им адвокат,
И амнистия ни к чему… —
пела я в гробовой тишине, и постепенно дрожь в руках унималась, и мой небольшой голос звучал свободней…
(46) Я подковой вмерз в санный след.
(47) В лёд, что я кайлом ковырял, Ведь недаром я двадцать лет Протрубил по тем лагерям…
(48) На пятой песне один из ватников на цыпочках принес стакан с водой и бесшумно поставил передо мной на крышку инструмента…
(49) Я пела и пела, не останавливаясь, не объявляя названия песен…
(50) Когда в горле совершенно пересохло, я потянулась за стаканом воды и бросила взгляд на ватники в зале.
(51) И вдруг увидела лица.
(52) И увидела глаза.
(53) Множество человеческих глаз.
(54) Напряженных, угрюмых.
(55) Страдающих.
(56) Страстных.
(57) Это были мои сверстники, больше — моё поколение, малая его часть, отсечённая законом от общества.
(58) Это были люди с Судьбой.
(59) Пусть покалеченной, распроклятой и преступной, но Судьбой.
(60) Глотнув холодной воды, я поставила стакан на крышку инструмента и сказала:
(61) — А сейчас буду петь вам Высоцкого.
(62) Они не шелохнулись.
(63) Сколько я пела — не помню…
(64) Вспоминаю только звенящую легкость в области души, словно я отдала им всё, чем в ту пору она была полна.
(65) И когда поняла, что больше ничего не сыграю, я поклонилась и сказала им:
(66) — Всё.
(67) Теперь — всё.
(68) Они хлопали мне стоя.
(69) Долго…
(70) Потом шли за мной по двору колонии и все хлопали вслед.
(71) Всё, пожалуй…
(72) Но иногда я вспоминаю, как они мне хлопали!
(73) И хлопали они, конечно, не мне, а большим поэтам, песни которых я пропела, как умела, под аккомпанемент разбитого фортепиано.
(74) Не думаю, чтобы мой неожиданный концерт произвёл переворот в душах этих отверженных обществом ребят.
(75) Я вообще далека от мысли, что искусство способно вдруг раз и навсегда перевернуть человеческую душу.
(76) Скорее, оно каплей точит многовековой камень зла, который тащит на своём горбу человечество.
(77) И если хоть кто-то из тех бритоголовых моих сверстников сумел, отбыв срок, каким-то могучим усилием характера противостоять инерции своей судьбы и выбраться на орбиту человеческой жизни, я льщу себя мыслью, что, может быть, та давняя капля, тот мой наивный концерт тихой тенью сопутствовал благородным усилиям этой неприкаянной души…
(По Д. Рубиной)