(1) В 1942 году зимой в Ленинграде шла по улице женщина, упала, а это значит, что она уже не сможет подняться, замёрзнет.
(2) Прохожий, такой же доходяга, такой же дистрофик, как и она, подымает её и, подставив плечо, ведёт её к её дому, поднимается с ней по лестнице, растапливает печурку, поит кипятком, спасает ей жизнь.
(3) Я записал много таких рассказов спасённых людей.
(4) Обессиленный от голода человек где-нибудь садится, и неизвестный делится с ним куском хлеба.
(5) Рассказы о соседях, которые помогали друг другу, притаскивали дрова, приносили воду.
(6) Большинство ленинградцев в тех неслыханных условиях, умирая от голода, не позволяло себе расчеловечиться.
(7) Этих рассказов великое множество, они составили большую книгу.
(8) Таков был закон блокадной жизни: ты должен помочь другому человеку, потому что завтра это может случиться и с тобой.
(9) Это не было результатом пропаганды или агитации, об этом никто не говорил, это было естественное чувство людей, терпящих бедствия.
(10) Я с моим соавтором Алесем Адамовичем задавали блокадникам один и тот же вопрос: почему вы выжили?
(11) Как вы могли на том смертельном пайке 125–150 грамм хлеба, сделанного наполовину из эрзацев, наполнителей, вроде целлюлозы, когда ничего больше не давали, и были морозы, непрерывные воздушные тревоги, обстрелы, бомбёжка, как вы могли в этих убийственных условиях уцелеть?
(12) Если уж совсем грубо — почему вы не умерли?
(13) У каждого был свой ответ, свой рассказ, их набралось свыше двух сотен, самых разных, всегда удивительных, несхожих ответов.
(14) Некоторые впервые как бы задумывались — действительно, почему?
(15) Эти уже пожилые мужчины и женщины пытливо, с недоумением вглядывались в своё прошлое, в ту лютую зиму 1941–1942 года, в те два с лишним года ленинградской блокады, в течение которых погиб миллион ленинградцев.
(16) Разные истории имели нечто общее, оно вырисовывалось всё яснее и вдруг появилось перед нами важным открытием: чаще всего спасались те, кто спасал других.
(17) То есть те, кто часами стоял в очередях за кусочком хлеба для своих близких, для детей.
(18) Те, кто шёл разбирать деревянные постройки на дрова.
(19) Те, кто ходил, вернее полз, за водой на реку, к проруби, а то за снегом, который растапливал на плите.
(20) Казалось бы, они должны были беречь силы, не расходовать калории, лежать, экономить каждый шаг.
(21) Между тем, нарушая все законы физиологии и энергетики, выигрывали те, кто не щадил себя.
(22) Жена, которая отдавала часть своего пайка мужу, мать, которая, не имея чем кормить младенца, надрезала себе вену и давала ребёнку пососать свою кровь.
(23) Конечно, умирали и спасатели.
(24) Но, во всяком случае, они оставались людьми, а чувство любви, сострадания продлевало им жизнь.
(25) Медики, к которым мы обращались, не могли нам разъяснить этого феномена.
(26) Выживали те, кто спасал других, — удивительное это нравственное правило подтверждалось всё новыми свидетельствами.
(27) Люди не знали об этом, они действовали, подчиняясь призывам любви и сострадания.
(28) Экстремальные условия блокады, когда ослаб, отдалился тоталитарный гнёт, помогли освободить естественное чувство милосердия.
(29) Что же случилось с нами за эти годы мирной сытой жизни?
(30) Почему теперь, когда тепло, когда мы живём несравненно лучше, думал я, когда мы одеты и нет войны, нет блокады, почему мы проходим мимо?
По Гранину Д. А.